Дернув ручку, он убедился, что дверь заперта. Впрочем, запертые двери никогда не были преградой для Анатоля Сентледжа. Мгновенное усилие воли, и засов с другой стороны отодвинулся, а дверь распахнулась. Он вошел в комнату, прикрыв ладонью свечу, чтобы свет не разбудил Медлин. Если, конечно, она спала. Вполне возможно, что ее, как и Анатоля, нынешней ночью мучила бессонница. Судить об этом было трудно - от глаз Анатоля Медлин скрывала тяжелая ткань балдахина.

Затаив дыхание, Анатоль поставил подсвечник на туалетный столик. При этом он едва не споткнулся об один из сундуков Медлин, которые не распакованными стояли у стены. Единственным признаком того, что комнату занимала женщина, были нижняя юбка и чулки, аккуратно повешенные на спинку кресла. Он коснулся пальцем шелкового чулка, вдруг почувствовал себя чуть ли не вором, трусливо проникшим в чужую спальню, и тут же рассердился на себя за это чувство. Эта комната принадлежит ему, как и весь замок Ледж, как и сама женщина, лежащая на постели.

Анатоль подошел ближе к кровати. В комнате стояла полная тишина, похожая на тягостное безмолвие, которое воцарялось в спальне его матери, когда она запиралась там после душераздирающих истерических рыданий.

Отец мерил шагами зал, ссутулившись под тяжестью горя жены, под тяжестью греха, искупить который он был не в силах. Греха родиться Сентледжем.

Анатолю не раз приходилось быть свидетелем этих драм, бессловесным зрителем, о присутствии которого забывали оба главных действующих лица. Иногда Анатоль даже не понимал, чье пренебрежение ранит его больше - отца или матери.

Но одно он знал наверняка: никогда он не станет жертвой любви, как его отец, никогда не подпадет под сладкую тиранию женских слез.

Рука Анатоля скомкала ткань занавески и замерла. Он знал, что никогда не позволит женщине помыкать собой, но мог бы поклясться могилой своей матери, что не хочет запугивать жену. Анатоль осторожно раздвинул занавески, глянул на просторную кровать - и поначалу решил, что Медлин там нет. Ей-богу, старая шутка о том, как человек потерял жену в простынях, не так уж далека от истины!

Пришлось поднести свечу поближе, и лишь тогда он наконец увидел Медлин, свернувшуюся калачиком посередине огромной постели. Одеяло она натянула до самого подбородка, а руками, как ребенок, обнимала подушку. Рыжие кудри падали на лицо, длинные ресницы покойно золотились. Следов слез не было заметно, но вид у девушки был измученный и несчастный.

Анатоль рассматривал ее профиль с четко очерченным подбородком, и ему вдруг пришло голову, что Медлин не из тех женщин, которые станут устраивать истерики на людях. Скорее, она тихо выплачется в подушку, когда ее никто не будет видеть.

На этой огромной постели она казалась хрупкой и беззащитной. В груди Анатоля вдруг шевельнулось странное чувство, не имеющее ничего общего с физическим влечением. Он так давно не испытывал подобного чувства, что не сразу узнал его и не сразу понял, что зовется оно нежностью. Понял, что ему хочется взять Медлин на руки и баюкать, крепко прижимая к груди, пока она не почувствует себя в безопасности.

Словно почуяв чужой взгляд, Медлин пошевелилась. Анатоль отступил на шаг, успев заметить, что лицо девушки исказила болезненная гримаса. Она снова шевельнулась, одеяло сползло с плеч, и Анатоль заметил туго стянутый корсет. Он нахмурился. Что, кроме непомерного тщеславия, может принудить женщину заковать себя в столь уродливое устройство, да еще и обрекать себя на пытку даже ночью? Впрочем, Анатоль не успел закончить мысленной гневной тирады - до него вдруг дошло, что у Медлин просто не было выбора. Она не могла снять корсет сама, а помочь ей было некому.

Ведь он не проявил никакого сочувствия, когда узнал, что кузина и горничная покинули Медлин. В диком Корнуолле горничной-француженке было просто нечего делать, а что касается Хэриетт… Анатоль был рад, что ему не придется вновь встречаться с этой женщиной, а уж тем более извиняться за тот злосчастный поцелуй.