У всех организмов, когда они перерастают определённый, критический размер, развивается целый ряд саморазрушающих особенностей, а в гигантском лондонском мицелии полицейских, военных и разведывательных служб ведомственное соперничество, тайные интриги и бюрократическая ревность уже давно превратились в развитые опухоли. Опухоль, естественно, не может желать ни наведения порядка изнутри, ни своего собственного уничтожения, она желает себе хорошего внешнего врага. Обезьяна Эразм была не просто хороша, она была великолепна, как будто послана небом, как и Фолклендская война, только в маленьком масштабе, этакий дракон, маленький Кинг Конг, просто созданный для отвлечения мыслей общественности от неразрешимых проблем, таких как общий упадок и жалкое состояние большого города, расовые беспорядки и организованная преступность, и к тому же она была абсолютно вне политики, и более того — украла принцессу. Гайд-Парк осветили как арену, подготовив к торжественному въезду государственного аппарата на коне Святого Георгия.
Через час после наступления темноты обезьяна поднялась, обняла Маделен, открыла завесу из листьев в том месте, где тень была гуще, и прыгнула почти горизонтально куда-то, с точки зрения Маделен, в чёрное, пустое пространство.
Их полёт длился так долго, что она успела почувствовать свистящее давление прохладного ночного воздуха, тепло тела обезьяны, её спокойствие в воздухе, после того как она оттолкнулась, и её плавную подготовку к приземлению. Она опустилась на ветку на расстоянии восьми метров с той звукопоглощающей тяжестью, с которой ночная сова падает вниз через подлесок, — и бросилась бежать.
Когда она, спрыгнув со стены Датского общества, пробиралась к центру парка, то продвигалась вперёд при помощи своих длинных рук. Теперь она перемещалась без вертикальных движений, она бежала вперёд и при помощи ног, и при помощи свободной руки, а там, где между деревьями было большое расстояние, она прыгала с ходу.
Ни разу луч света не поймал их; они добрались до границы парка, словно по тенистому коридору. За несколько метров до поста примат остановился. То, чего он ожидал, случилось через полминуты: длившаяся несколько секунд рассеянность стоявших под ними мужчин, возникшая не вследствие халатности ими присущей лично им невнимательности, но лишь потому, что человеческому сознанию свойственно включаться и выключаться, включаться и выключаться. В ту секунду, когда оно было отключено, когда мужчины поменяли своё положение по отношению друг к другу, перекинувшись одновременно несколькими репликами, обезьяна прыгнула.
Прыжок вынес их на такой яркий свет, как будто они из-за кулис выпрыгнули на театральную сцену, и Маделен зажмурилась. Она ожидала выстрела или окрика, который укажет на них остальным, но всё было тихо. Слышны были лишь звуки машин под ними и свист ветра в тех опорах уличных фонарей, по которым двигалась обезьяна. Открыв глаза, Маделен увидела, что животное бежит. Горизонтально, параллельно улице, но высоко над ней, оно бежало по кабелям, краям строительных лесов и выступающим частям домов. Для его двигательных функций и аппарата чувств существовала невидимая для людей пешеходная тропа через весь город на высоте четвёртого этажа.
Маделен видела под собой машины, видела людей, идущих по тротуарам, людей в машинах, она видела их очень чётко. Она видела спины людей, оцепивших парк. Пожарные машины и их команды, ожидавшие наступления зари, и прямо под собой, на низкой крыше, она заметила двух полицейских снайперов, разглядев выражения их лиц, их глаза, их приборы ночного видения. Но они её не видели, не видели обезьяну, несмотря на то что в ярком освещении они были как на ладони.
Обезьяна поднялась вверх по водосточным трубам, балконам и наружным пожарным лестницам, на один уровень выше к головокружительной системе флагштоков, карнизов и балюстрад, и далее — на нижний уровень тесно соприкасающихся между собой крыш Лондона. |