Вместе с другими рыцарями граф ожидал прибытия остальных воинских отрядов в Бриндизи. Сильная жара, непривычная для германцев, способствовала возникновению эпидемии. Когда они наконец отплыли, Людвиг был уже болен. Рассказывали, будто он увидел стаю белых голубей, вьющихся вокруг мачты корабля, — согласно семейному преданию, это было верной приметой смерти кого-то из членов его дома. Примета не обманула и на этот раз: он скончался еще до того, как флотилия повернула назад из-за того, что заболел сам император.

Противники Фридриха прекрасно знали о бедственном положении крестоносного войска, однако утверждали, что это лишь лживая пропаганда императорских клевретов. Более того, они обвиняли императора в отравлении Людвига, «между тем как такое преступление помимо всякой нравственности не могло иметь никакой цели и было бы простым безумием», — негодовал Фридрих фон Раумер.

Однако были и такие, которые поверили в эту бессовестную пропаганду из-за особого отношения Фридриха к супруге своего кузена.

Когда весть о смерти Людвига дошла до Германии, Елизавета как раз родила своего третьего ребенка, дочь, названную Софией. Младший брат мужа Конрад и мачеха София Баварская отослали Елизавету вместе с детьми в замок Вартбург.

Елизавета могла вернуться к родным в Венгрию или уйти в монастырь, что стало бы логическим завершением ее духовных исканий; могла, наконец, снова вступить в брак, как делало большинство знатных вдов. Но она выбрала иную участь — путь смирения, милосердия и самоотречения.

Регентство при 4-летнем племяннике Германе II захватил сводный брат Людвига Кроткого Генрих Распе. Затем, презрев права сироты, и вовсе провозгласил себя ландграфом Тюрингии. Но бароны и рыцари восстановили в правах маленького сына Елизаветы, правда, отобрав его и двух других детей у матери. Радикальная бедность, которую ввела в свой обиход Елизавета, могла в прямом смысле оказаться смертельной для маленьких принцев.

Разлученная с детьми, Елизавета нашла приют у своего духовного наставника Конрада Марбургского, который не только отличался убийственным аскетизмом, но был одним из самых свирепых гонителей всевозможных ересей и обличителем всяческих пороков. Он поселил графиню в глинобитной хижине, где она в нищете вела жизнь, полную деятельной любви к ближним и ужасных самобичеваний. Елизавета молилась и пыталась творить добро своими личными средствами. Она основала больницу для бедных, собирала милостыню и два раза в день кормила неимущих. Молва широко разнесла славу о святости Елизаветы.

После смерти Иоланты Сирийской Фридрих всерьез задумался о женитьбе. Невестой он видел овдовевшую Елизавету, степень родства с которой не препятствовала брачным планам. Между смертью Изабеллы и кончиной Елизаветы прошло всего шесть с небольшим месяцев, и все это время его решение крепло. Возможно, императора согревали воспоминания о Констанце Арагонской, которая была не только его женой, но преданным другом и добрым гением дома. Сходство было налицо: Елизавета также любила своего мужа, также овдовела, также лишилась детей, пусть они и были живы. Императору казалось возможным и правильным повторить тот первый счастливый брачный опыт и вновь обрести такую семью, какую не смогла создать его молоденькая вторая жена. Не исключено, что его привлекала именно непохожесть Елизаветы на остальных женщин, ее высокая духовность и способность к самоотречению. Фридриха принято считать циничным безбожником, но заманчиво предположить, что Елизавета нужна была ему для того, чтобы проявились какие-то иные черты его многогранной натуры.

И все же при всей привлекательности этого допущения трудно представить, чтобы под влиянием святой женщины блистательный и порочный принц превратился в ограниченного постника.