Но он собирался задать всего лишь один или два медицинских вопроса; она убедилась в этом очень быстро, сочтя разговор скучным и неинтересным, хотя для него он был полезным и наглядным. Клэр не знала, что он окончательно решился сделать предложение за то время, пока она отвечала на вопросы, возможно, с излишними подробностями, но он привык отделять зерна от плевел. Голос ее был настолько мягок, а акцент настолько приятен, что поразил его как исключительно красивый после грубого деревенского говора, который он слышал постоянно. А потом и гармоничные цвета ее платья, и медленные, грациозные движения произвели такой же успокаивающий эффект, какое кошачье мурлыканье производит на некоторых людей. Он начал думать, что ему повезет, если он сумеет завоевать ее уже и ради себя. Еще вчера он смотрел на нее скорее как на приемную мать для Молли; сегодня же он думал о ней как о жене для себя.

Воспоминание о письме лорда Камнора придавало ей прелестную застенчивость; она хотела увлечь его и надеялась, что у нее это получается. Тем не менее некоторое время они говорили исключительно о здоровье графини, а потом вдруг хлынул летний дождь. Мистеру Гибсону не было до него никакого дела, но это был удачный предлог задержаться еще немного.

– Какая ненастная погода, – сказал он.

– Да, очень. Моя дочь написала мне, что на протяжении двух последних дней минувшей недели пакетбот так и не смог выйти в море из Булони.

– Мисс Киркпатрик сейчас находится в Булони, не правда ли?

– Да, бедная девочка… Она учится там в школе, стараясь довести до совершенства свой французский. Но, мистер Гибсон, вы не должны называть ее «мисс Киркпатрик». Синтия вспоминает вас с большой… теплотой, да, так будет правильно. Она была вашей маленькой пациенткой, когда четыре года тому заболела здесь краснухой, если помните. Прошу вас, называйте ее Синтией. Она обидится до глубины души, если вы станете называть ее мисс Киркпатрик.

– Мне кажется, Синтия – настолько необычное имя, что годится только для поэзии, а не для ежедневного пользования.

– Это моя вина, – с грустным упреком произнесла миссис Киркпатрик. – При крещении меня нарекли Гиацинтой, а ее бедный отец очень хотел назвать девочку в мою честь. Мне очень жаль, что оно вам не нравится.

Мистер Гибсон не знал, что и сказать. Он оказался не готов с головой окунуться в разговор, переходящий на личности. А пока он колебался, она продолжала:

– Гиацинта Клэр! Одно время я гордилась своим красивым именем, да и другие тоже полагали его весьма благозвучным.

– Я нисколько не сомневаюсь… – начал мистер Гибсон и умолк.

– Быть может, я поступила дурно, пойдя навстречу его желанию и согласившись назвать девочку столь красивым именем. Но в некоторых людях оно способно пробудить предрассудки, направленные, увы, против нее. Бедное дитя! Ей и так предстоит достаточно борьбы. Молодая дочь – большая обуза, мистер Гибсон, особенно когда ее воспитывает только один родитель.

– Вы совершенно правы, – сказал он, вспоминая, в свою очередь, о Молли. – Хотя я бы сказал, что девочка, которой посчастливилось иметь мать, не так остро ощущает потерю отца, как та, у которой матери нет и которая страдает от этой утраты.

– Вы думаете о своей собственной дочери. С моей стороны было дурно так говорить. Дорогое дитя! Я хорошо помню ее прелестное личико, когда она заснула на моей кровати. Пожалуй, она уже совсем взрослая сейчас. И почти ровесница Синтии. Как бы мне хотелось увидеться с нею!

– Надеюсь, это ваше желание исполнится. Я бы хотел, чтобы вы увиделись с нею. Я бы хотел, чтобы вы полюбили мою бедную маленькую Молли… полюбили как собственную… – Он проглотил комок в горле, от которого у него перехватило дыхание.