— Что ж так? — спросил тот, что с хворостом. — От воды?

— Роковой человек был, вот. Суждено знать.

Наступило молчание, такое полное, что чей-то вздох послышался, как внятное, но безответное слово. Поправив огонь, тот, что ходил за дровами, устроился и затих. Губительный мрак подступал к ним со всех сторон. Призраком гляделась на берегу лодка: выступающая углом тень, серый мазок скомканного паруса.

Скрываясь в темноте, Золотинка и сама оставалась частью кромешного мира, его порождением и орудием. Ведь пока скрывалась, смутная робость путников обращалась ее спокойствием. Самообладание ее произрастало на чужом страхе.

Золотинка поняла это и не стала таиться. Легкой стопою она вошла в круг огня:

— Здравствуйте, люди!

Прельстительный голосок ее произвел ошеломительное воздействие. Молодой, что ходил за дровами, метнулся шальным взглядом и обмяк, словно подсеченный. Бородатый после мгновения неподвижности бросился было к мечу, что покоился возле ног, и остановился, испугавшись собственной храбрости. Возникло багровое лицо лежавшего, судорожно обернулся сидевший спиной. Их было четверо мужиков, но и на четверых не нашлось у них ни единого словечка, чтобы ответить.

— Здравствуйте, — повторила Золотинка. — Я видела вашу лодку днем на реке. Вы куда идете? — сказала она как можно естественней. — Возьмите меня с собой, много места я не займу. И заплачу сколько потребуется. Мне нужно в Толпень.

Трудно сказать, что такое слышалось им в нежном голосе девушки, отчего отнялся у них язык… Но тут уж Золотинке не в чем было себя упрекнуть, она сделала все, что было в ее силах, пытаясь говорить мягко и даже проникновенно — не могла же она отвечать еще и за самый лад, за напевку голоса! Что же до остального… Не сама же она себя выстригла! И что дрожала — может человека знобить, если ему холодно? А если поморщилась она вдруг, как скривилась, среди обходительных своих речей, так ведь надо, наверное, и снисхождение иметь, чуточку великодушия. Мало ли как человек скорчится, когда прихватит вдруг голова, словно гвоздем в затылок: голова у Золотинки разболелась к исходу дня и сейчас она с трудом сносила привычную уже, но каждый раз изнуряющую муку.

— Можно к вашему огню? — сказала она, чувствуя, что слабеет и мысли мутятся. — Ладно? Я ужасно озябла и есть хочется. Весь день только сырая рыба — горячего бы похлебать… Да, и нету ли у вас зеркала?

Последнее заявление, судя по всему, произвело на них особенно сильное впечатление. Как-то так глянули, что Золотинка тронула обрастающую волосами макушку в невольном опасении обнаружить там игривые рожки.

Но ничего этого не было — ни рогов, ни копыт, ни хвоста. И оттого, наверное, что пришелица оставила мрак и оказалась между людьми, обыденно потянувшись к огню, крайнее, сводившее члены напряжение оставило путешественников. Толстый, что прежде сидел спиной, торопливо сунулся в мешок и подал Золотинке краюху хлеба. На куске рядна лежал у них лук и сыр, стояли деревянные стаканчики с остатками вина; рядом пристроился уютных размеров мех. В котелке оставалась каша.

Золотинка тронула хлеб губами, но есть уж была не в состоянии: прихватила боль. Она знала, что будет, и заранее свела зубы, но железный давящий обруч туго сдавил череп, так что трудно было сдержать мычание.

— Ну что… берете меня в Толпень? — проговорила она сквозь зубы, когда немного овладела собой.

— Что ж… коли деньги есть… — неопределенно ответил кто-то, но Золотинка уж не могла разобрать кто — все поплыло словно в бреду.