— Что-то у меня голова болит.

Она уронила хлеб. И немного погодя принуждена была опереться на землю, чтобы не упасть. От дикой пытки мутился разум.

…И значит, это давно с ней было. Золотинка осознала, что лежит на траве, как подстреленная, и сквозь туман доносятся голоса. Что-то не ладно, совсем не ладно, сообразила она, не хорошо.

Все стояли вокруг и смотрели.

— Бросить в воду, — раздался срывающийся голос.

— А топором?

— Глянь, это что? — Они говорили отрывистым свистящим шепотом, и Золотинка, понимая через пень-колоду, не могла, однако, удержать в сознании разговор.

— Чего она корчится? Неможется ей что ли?

— Умная голова! Чем они там болеют!

— Слушайте, хлопцы, она нас заманивает, хочет, чтобы мы ее пожалели!

Тут им понадобилось время, что свериться с собственными ощущениями. Ответ, похоже, получался неутешительный.

— Хлопцы, — подавленно произнес молодой, — а ведь жалко. Топором-то… нет, не могу…

— Через не могу! Зажмурься.

— Все равно… хоть плачь.

— И мне как бы жалко… Хлопцы, ведь жалко же, — молвил кто-то пришибленным голосом.

Ужас обуял путников.

Золотинка слышала их и силилась встать, но только шевелилась со стонами. И все, что сумела — перекинуться на спину, вскинув сжатые кулаки.

— Тикаем, хлопцы! — выдохнул кто-то, уязвленный состраданием до глубины души.

С лихорадочной поспешностью они принялись собирать раскиданные вокруг костра вещи, и когда Золотинка села, несколько очухавшись, бросились к реке, прихватив, что успели. На беду нужно было им крепко повозиться, чтобы стащить лодку в воду.

— Куда вы? — тревожно позвала Золотинка, не понимая, что делается.

То была глухая ночь, пасмурная и непроглядная; высокое пламя костра мутно освещало отмель, где кряхтели четыре перепуганных жалостью мужика.

— Подождите меня, ну подождите же, я отстану! Не бросайте, — жалобно воззвала Золотинка, а они…

Они остановились, беспомощно уронив руки.

Бестолково пошатываясь, Золотинка собрала забытую путниками возле костра утварь, сложила в подстилку и прихватила узлом. Путники обречено ждали. Золотинка кинула рассыпающийся узел на дно лодки и сказала потом, томительно подумав.

— Ну, раз вы так торопитесь… я на руль сяду. Все равно тьма кромешная, ни черта не видно.

Одной рукой она держалась за лодку, а другой ощупывала затылок, жмурясь от приступов головной боли. Она помнила какую-то несуразность, но не могла уж сообразить что. Надо было переспросить — что она им сказала?

Случившийся рядом парень ненароком посунулся и при знаменательной неподвижности товарищей тронул девичьи пальцы. Легкого прикосновения хватило ему, чтобы вздрогнуть и отпрянуть. А Золотинка озадаченно помешкала, чего-то ожидая, перевалилась в лодку и стала пробираться между объемистых кулей на корму.

— Что кусок льда! — сипел за ее спиной потрясенный смельчак. — Хлопцы, я говорю вам: кусок льда, сосульки. Так ознобом и прихватило только коснулся.

Под впечатлением этого известия, нисколько не удивительного по сути, но в то же время жуткого, если мерить его по непосредственному впечатлению, путники совсем потерялись и сиротливо жались друг к другу, позабыв, что теперь следует и для чего они тут, собственно, собрались.

— Толкайте! — напомнила им Золотинка. Ей тоже пришлось поморщиться, чтобы сообразить это простое действие.

И увы! теперь, когда дело прояснилось, несчастные путешественники не могли уклониться от очевидного.