Наконец, Рукосил приметил быстро возвращавшегося по отмели человечка, от которого можно было ожидать толку — больше, чем от десятка рослых обалдуев. Тщедушный человечек на тонких ножках измученно дышал, припустившись на последних шагах бегом, бледное от удушья лицо его с шишковатым носом пошло пятнами.

— Ну? — молвил Рукосил, выказывая признаки нетерпения.

— Несут на майдан, — выпалил Ананья и судорожно перевел дух, не закончив скороговорку, — к дереву повешенных. Хотят порешить дело. Войсковым кругом. Повесят. По приговору круга. Горланят сечевики. Баламутят. — Наконец, он совсем задохнулся и принужден был замолкнуть, раздувая ноздри.

— Но меньше, чем за час не порешат, а? — сказал Рукосил, непонятно хмыкнув.

— Я послал Ратмира, чтобы требовал суда полковников и бузил.

Конюший отметил предусмотрительность приспешника беглым взглядом, в котором, как уловил Ананья, не содержалось порицания.

— Это дельце надобно хорошенько обмозговать. Нельзя промахнуться, — сказал Рукосил.

Кинув продолжительный взгляд на черневшую по склону толпу, которая еще не достигла майдана, ровного места перед частоколом палаточного городка, Рукосил спустился в спальню, где обратился к зеркалу, с неудовольствием отметив морщинистые мешки под глазами.

Верный приспешник тем временем привычно готовил все, что могло понадобится хозяину для умывания и утренней уборки: таз и кувшины с водой, полотенце, мыло, щипчики для завивки, помаду для усов, притирания. Ножнички и пилочки, черную краску он оставил, однако, по случаю чрезвычайных обстоятельств в стороне.

— Не повесят ли ее прежде, чем я успею почистить зубы? — спросил вдруг Рукосил, скинув халат.

Ананья с кувшином в руках ответил после заминки, которая свидетельствовала о его собственных сомнениях и тревоге. Эта тревога, впрочем, не превосходила беспокойство хозяина даже на малую толику. Все чувства Ананьи принадлежали хозяину и потому подвержены были учету.

— Никак не возможно, — возразил он с точно отмеренным убеждением. — Сечевики хотят круга. Что пользы повесить девчонку тотчас? Что им девчонка? Им нужно настоять на своем. На своих порядках. Четыре часа будут галдеть, но приговор вынесут по всем своим стародавним обычаям. Это быстро не делается.

— Не глупая у тебя голова, Ананья, — отметил Рукосил, подставляя ладони под кувшин.

Ананья нисколько не удивился такому суждению.

— Я другое кумекаю, — скромно сказал он, не забывая предупредительно подливать воду. — Не упорхнет ли девица собственным своим чародейством? Мы ничего не выиграем тогда на нынешнем стечении обстоятельств, чрезвычайно удачном, надо сказать. Пожалуй что, проиграем.

Сомнения эти, по видимости, не чужды были и Рукосилу. Он заговорил не сразу и довольно неопределенно.

— Вряд ли. Такое скопление озлобленного страха… Страх висит клубами. Он в воздухе. Что она сделает против этого? Тут нужен камень. Проверенный против чужих влияния. Да и то… Нет, вряд ли. — Стряхнувши брызги, Рукосил принял полотенце. — Во всяком случае, я был бы очень удивлен.

Он снял с пальца Асакон и тщательно его протер, добиваясь прозрачности граней, затем занялся другим волшебным камнем, который назывался Паракон. И потом молчал, одеваясь, и сосредоточенно щурился. Ананья ненавязчиво обхаживал хозяина, то и дело проскальзывая бессловесной тенью. Решение вызрело вместе с последним завязанным под коленом бантом.

— Вот что, — молвил Рукосил. Ананья поднял глаза; опустившись на пол, он охорашивал чулки на хозяйских икрах. — Я иду к княжичу: пусть вмешается в пользу девчонки. Я буду настойчив и надоедлив, подозрительно льстив, угодлив и даже гнусен.