— И ложно именует себя Золотинкой? — непреклонно уточнил перст.

— Выходит так.

— В таком случае снимите с нее цепи, — велел перст судьбы. — У меня указ подписанный судьей Казенной палаты конюшенным боярином Рукосилом. Девицу, которая ложно именует себя Золотинкой, приказано доставить без промедления ко двору.

Городская стража не имела ничего против досрочного освобождения Золотинки, десятник достал ключ и отомкнул цепь. Пошатываясь, как младенец, истомленная девушка двинулась к колодцу, чтобы напиться и сполоснуть лицо.

— Освободите Урака, — сказала она потом желто-зеленому персту, который со свойственной судьбе навязчивостью неотступно за ней следовал. — Он тоже самозванец. Этот чужестранец ложно именует себя Ураком.

— На этот счет ничего не указано, — возразила глухая к подсказкам и уговорам судьба.

Золотинка распрощалась с товарищем по несчастью, который ложно или не ложно именовал себя Ураком, и с помощью гайдуков взобралась в карету. А судьба заняла место на козлах рядом с кучером — судьба, надо думать, знала куда править и не расположена была допускать самовольства. С отработанным проворством безмолвные гайдуки собрали и уложили лестницу, захлопнули дверцу; ездовые разбойнически засвистели и заулюлюкали — карета судорожно дернулась, огромные, в рост человека колеса застучали железными ободьями по камням. Из последних сил Золотинка махнула оставшемуся у столба товарищу и с первым же толчком посильнее опрокинулась на сиденье — в мгновенный, неодолимый, похожий на дурман сон.

Почти тотчас же скороход принялся будить и оказалось, что карета прибыла на речную пристань. На узком гребном судне, которое Золотинка признала за каюк, приготовлено было застланное ковром место возле рулевого.

— Отваливай! — распорядился голос. Каюк пошел, набирая ход против мелкой и хлесткой зыби, а Золотинка отвалилась в дурное, голодное забытье.

Разбудили ее еще раз, когда солнце клонилось к западу. Мучительно разомкнув веки, Золотинка обнаружила, что дрожит от холода. Она заставила себя сесть и оглядеться. На широкой, как озеро, реке шли под веслами большие речные корабли насады. Нескончаемая вереница их открывалась назад, вниз по течению, сколько хватало взгляда, а впереди подступала острая корма богато убранного насада с двумя оголенными мачтами без парусов. По зеленым равнинным берегам видны были пастбища и возделанные поля, крестьяне близкой деревушки глазели на княжеский караван. Низкие горы по левобережью отодвинулись верст на десять или на двадцать, а по правому берегу можно было разглядеть синеватую дымку далекого Меженного хребта.

Медленно настигая насад, лодка ткнулась носом в отделанную резьбой лестницу — два таких схода, устроенных по сторонам кормы как продолжение бортов, спускались до самой воды. Ярыжка с насада принял конец и споро привязал его к лестничной боковине, потом с той же поспешностью взбежал наверх, чтобы освободить дорогу вельможе.

С палубы спускался Рукосил — отрезанная воротником голова… и эта резкая черта усов. Рукосил и принял Золотинку, когда, шатаясь и задевая коленями гребцов, она пробралась по скамьям на нос лодки.

— Очень вы страдали, сударыня? — спросил он, после того, как, подхватив девушку сильными руками, поставил ее на нижнюю ступень лестницы, что летела над самой водой, мокрая от высоких волн.

Вряд ли Золотинка что-нибудь ответила на вопрос.

— Вы осунулись, сударыня, — сказал Рукосил как бы с сочувствием. — Остались одни глаза. Но и этого много.

Золотинка не поняла, что он имел в виду, отметив для себя почему-то, что живое выражение в лице — и сочувственное, и дружелюбное — появилось с первым сказанным словом и с последним угасло, словно это был другой человек, когда молчал.