Нута разинула ротик, нисколько даже не возмутившись, — просто от изумления. А Юлий — тот быстро глянул и опустил глаза, показывая, что останется безучастным, чтобы Золотинка не выкинула. Лишь скулы его заметно напряглись.

Честно говоря, Золотинка ожидала большего и остановилась, не зная громить ли дальше. Она сняла с престола игрушечного княжича и постучала ему в грудь, чтобы привлечь внимание, потом вздернула куклу вверх — что нужно, мол, отправляться в путь, на другой корабль. Восхищенный находкой, посланник подобрал другую куклу, которая должна была изображать больного.

— Новотор Шала! — громко, со внушением молвил он и начал почему-то куклу укачивать, как младенца, выразительно подвывая: — Ай-яя-яй! Ай-яя-яй! Плохо, плохо! Бедненький Новотор не дождется.

— Напрасно стараетесь, — молвил Юлий не без упрямства.

Золотинка опустила руки, и посланник потемнел, расстроенный этим легкомыслием.

— Ладно, — вздохнула Золотинка. — Если княжич выйдет из комнаты, вы сумеете увлечь его к учителю?

— Если выйдет?

— Ну, выбежит. Выскочит.

Посланник лишь только крякнул, не очень понимая, к чему барышня клонит. Но Золотинка не стала объяснять.

— Увы, ты этого заслужил. По совокупности, — сказала она Юлию со вздохом. А тот только и успел, что повернуться навстречу, как Золотинка заехала пощечину во весь размах.

Он вскочил… Но не мог же ответить тем же! Застыл, удушенный и обидой, и яростью.

— Мне кажется, ты и сам бы себе не простил, если бы не пошел к больному учителю, — сказала ему Золотинка мягко. И просто грустно. — Потом ты все поймешь. Теперь иди.

Прыснув бешеным полусловом, Юлий бросился к выходу, посланник опрометью — за ним.

Тут только очнулись служанки и бросились спасать хозяйку — Нута разевала рот, потрясенная до безгласия. Ее подхватили со всех сторон, заголосили, словно принцесса тонула; вломилась в комнату толстая женщина-толмач, в круто выгнутых бровях ее взметнулся вопрос.

— Что случилось? — молвила она, вытирая губы, кажется, они были в чем-то сладком.

— Дайте мне что-нибудь поесть, наконец, — устало сказала Золотинка.

Мамка спросила по-мессалонски, но Нута не отвечала, замкнувшись в своем недоумении; потом сердито высвободилась, служанки смолкли и виновато отошли в сторону, ограничившись несколькими словами.

И мамка, подумав, вынуждена была вернуться к Золотинке:

— Вы хотите персиков, принцесса? — спросила она так, словно это и была единственная причина переполоха.

— Я хочу есть.

Мамка, очень толстая и сытая женщина, не совсем все ж таки понимала.

— Вы не хотите персиков, принцесса?

— Хочу, — тяжко вздохнула Золотинка.

Прошла неделя и Золотинка отъелась. Но это было, разумеется, не главное событие недели. Каждый шаг Золотинки стал событием. Не только обед под сладостные уговоры скрипок, не только ужин в многоцветии затейливых фонарей, но и самый выход на палубу перед почтительно склонившимися придворными, всякий разговор, взгляд и ответный взгляд, рассеянный за спиной говор, земной поклон седого вельможи — все приобретало значение. Ошеломительно яркая обыденность сливалась в сплошное, сбивающее с толку сверкание, в котором трудно было различить частности. Так тесно, без зазора подступали друг к другу события, что по прошествии дней Золотинка не могла отличить один час и день от другого.

Все это время Юлий не показывался на насаде невесты и было объявлено, что легкое недомогание удерживает его на своем корабле. Тогда же распространился слух, что учитель Новотор Шала, единственный толмач наследника, посредник его с миром, при смерти.