Сооруженная в век исполинов, волотов, лестница эта оставалась забыта не считанные, верно, столетия. В щелях между плитами пробивалась буйная растительность, сбитые, раздавленные кое-где стебли, со свежим соком на изломе выдавали прошедшего только что человека.

И вот, вздыхая всей грудью, отряхивая заливающий брови пот, Золотинка взбежала на открытое вольным простором плоскогорье; всюду, куда достигал глаз, под покровом полеглых трав тянулись мягко очерченные холмы и склоны. Следы потерялись, но Золотинка и без того знала, куда ей держать путь: назад вверх по угорам в сторону реки. Пологий подъем обрывался потом чудовищной, невообразимого взмаха пропастью.

Золотинка увидела даль, залитую чарующим светом равнину на той стороне Белой. Провал на десятки верст… он тонул в тончайшей розовой мгле, в призрачном, но почти осязательном в своей вещественности тумане. Словно это были затопившие оставленный внизу мир воды. Дольний, подножный мир. А здесь, в горних пределах, здесь не было ничего — разреженная, пронизывающая пустота.

В предвосхищении пропасти щемило сердце. Золотинка медленно приблизилась к обрыву — на шаг или два, чтобы можно было видеть внизу сбившиеся к береговой полосе корабли. Тусклой рябью рассыпались по стану костры.

Но это была еще не самая вершина, край обрыва уводил вверх, Золотинка осторожно тронулась в путь и увидела маленький очерк Юлия. Он сидел на скале, свесив ноги.

Обрыв падал здесь совершенно отвесно на сто или двести саженей, а ниже начиналась крутая осыпь обломков. Самую бровь горы рассекала трещина, она отделила готовый отвалиться и чуть наклонившийся в бездну ломоть. На этом обломке, на верхних его камнях — выше одно лишь небо — и устроился с непостижимой смелостью Юлий. Как мальчик-с-пальчик на сидении великана.

Золотинка поежилась, откровенно робея. Неслышными легкими шажочками она переступила трещину в узком месте и начала подниматься к Юлию, с замиранием сердца ожидая, когда эта ничтожность — ее собственное трепетное существо в ничего не весящих и ни от чего не защищающих одеждах — нарушит хранимое, может быть, годами равновесие и треснувшая гора, сто саженей горы ухнут вниз с раскатившимся по реке грохотом.

Юлий не оглядывался и не слышал шагов. Наверное, он тоже испытывал сильные ощущения. Она видела его против солнца, которое было внизу и слепило всем своим нестерпимым кругом, стоило перевести взгляд. Приходилось останавливаться, чтобы заслонить глаза. Золотинка боялась споткнуться. На каменистой земле топорщились жесткие травы, метелки их свисали в беспредельную пустоту.

Конечно же, Золотинка не хотела пугать Юлия, но, видно, недостаточно хорошо представляла себе, что это такое: в пьянящем одиночестве над бездной обнаружить за спиной соглядатая. Обернувшись, Юлий сильно вздрогнул. Так явственно, очевидно, что у Золотинки скакнуло сердце — сорвется.

Она схватилась за грудь, и оба, должно быть, побелели, только едва ли это можно было заметить: лицо Юлия меркло в тени резкого солнца, а Золотинкино, напротив, горело в его последних лучах.

Потом Юлий осмотрелся не привела ли она с собой спутников и снова обратился к пропасти, не проронив ни слова. Но и Золотинке нечего было сказать. Сердце билось гулко и больно. На солнечной стороне от Юлия, неподалеку, она выбрала закраину с обратным уклоном и резкой гранью, села на траву и потом подвинулась, осторожно спуская в пустоту ноги.