А сечевики топали в полный мах, по-лошадиному, и отрывисто матерились на бегу, обещая такие напасти и беды, что лишь подстегивали беглянку. Золотинка неслась, легко касаясь земли, — все под уклон, на догорающее небо. Трудно было остановиться, придерживать нужно было себя, а не гнать. Один из преследователей был тут наказан за несдержанность чувств и выражений: споткнулся и грохнулся наземь с бранью. Погоня во мраке за ускользающей тенью сводила всю свору с ума, приостановившись, разбойники помчались с новым остервенением, осатанело топая.

Так продолжалось, наверное, с шестую долю часа. Золотинка разумела, что бежит вдоль обрыва, но под уклон. Справа обозначились косогоры, поневоле приходилось забирать левее, к реке, и вскоре девушка увидела ее внизу в ночном блеске, увидела созвездие костров по всему берегу. Здесь был уже не обрыв, а откос, крутой, но вполне доступный. Золотинка свернула и поскакала вниз, попадая обеими ногами сразу. Она держала ноги плотно, ступня к ступне, чтобы не напороться на какую дрянь, и так с головокружительной быстротой сыпалась размашистыми прыжками, забирая теперь назад влево, наискось по склону дресвы и песка. С оголтелым воем не отставали за ней сечевики, не понимая уж, наверное, зачем и куда несутся.

Лязгали сабли, грохотали щиты, вой, крик, сыпались из-под ног камни — не было надежды остановится — никому! Все неслись, скорее уже падали на темную гряду зарослей внизу, на колючки, на дубовое криволесье. Золотинка резко меняла направление, откладывая петли, чтобы придержать сногсшибательное падение, и тогда у тех, кто сыпался сверху возникал соблазн перехватить добычу, бросившись по прямой вниз, что было, на самом деле, не возможно из-за крутизны склона. В запале погони кто-то из сечевиков ринулся наперерез и, тяжело просвистев перед Золотинкой, покатился кубарем, неимоверно лязгая при всяком обороте через голову. Сверзившись так без задержки шагов сорок, он хряснулся о черный куст и завис, переломав ветки. В то же мгновение промчалась мимо и Золотинка.

По стану поднимался переполох, в зарослях кликали часовые. И Золотинка, отчаянно хватаясь за кусты, держала на крик прямо к ратникам, которых можно было уже видеть. Она успела крикнуть «сечевики!» ратники ощетинились, а Золотинка промчалась мимо них на тропу. Здесь только она умерила бег, но вовсе не остановилась, продолжая кричать «сечевики!» как только различала людей — за это ее не трогали и не принимали в копья, что очень могло случиться.

Берег пришел в движение, люди метались у костров, хватая оружие. В огонь кидали охапки хвороста, чтобы озарить округу; повсюду мелькали факелы. Безоружных гребцов сгоняли ближе к воде. Золотинка увидела корабли и насад Рукосила, который легко было признать по двойной мачте — передняя для прямых парусов, задняя, тут же вплотную, для косых. Задыхаясь, Золотинка крикнула «сечевики!» и промчалась по сходням. Часовые, державшие растревоженных гребцов, потерялись.

— Эй, — крикнули ей. — Не велено!

Другой сказал:

— Это Септа, принцесса!

— Какая Септа! Не велено. Стой, назад!

Дыхания не было отвечать. Золотинка толкнулась в дверь кормовой надстройки — заперто. Быстро пересекла палубу и приметила на черной реке отсветы. Нужно было только перегнуться через ограждение, чтобы найти внизу под собой озаренный огнем квадрат окна.

— Конюший Рукосил! Сударь! — позвала Золотинка, судорожно отдуваясь.

Часовые спешили остановить девушку. Не имея терпения — хотелось жить и любить, умереть хотелось — немедля! — возбужденная до лихорадки, Золотинка перекинулась через поручень, скользнула по обшивке борта и попала в открытое окно. Ногами она сбила свечу, что стояла на подоконнике, и не мешкая, просунулась внутрь, в комнату. Упавшая рядом свеча погасла.