Марина икнула.

— Г…Гертрудой… королевой датской…

— Гертруда — задрыга и шлюха. Отбрасываем этот образ с негодованием.

— Тогда Ж…Жанной… д-д-д… Арк…

— Жанна — святая… Смело… Так каков ваш ответ, мадам?

— Я м-мадемуазел-ль…

— Достойно сказано…

В фокус вплыл Валентин:

— Ты, малышка, лучше не спорь, нах…

Берия придержал его, заставляя замолчать.

— У вас есть возражения… мадемуазель?

— Возражения — пережиток перестройки и гласности, — сказала Марина. — Лаврик, я вас люблю. Вы такой плоский.

— Валя, наливай!

— Уже.

— За любовь!

Берия встал, жестом заставляя подняться остальных. Поддержал его лишь Лютик.

— За идеалы! — дополнил Берия свой же тост.

— За возражения… — пробормотала Марина.

Два мужика стояли друг напротив друга, разделенные лишь столом. Взгляды их крепко сцепились — не разорвать. Они оба явно «улетали» — как и все вокруг. Из темных глубин выползало прошлое, перемешиваясь с настоящим, внося в мозги опасную путаницу. Что-то такое было у них в прошлом… что-то глубоко припрятанное…

— За нашу и вашу свободу, — сказал Берия со значением и нехорошо усмехнулся. Подозрительно заглянул в кружку, выпил, крякнул и сел на место.

Лютик вылакал свое пойло молча. Грохнул стакан о доски. Садиться не стал: уперся кулаками в стол.

— Ты… В моем доме — о свободе? Не сходи с катушек, четырехглазый. А ты, — ткнул он пальцем в Валентина. — Ты, это… грабли подбери.

Валентин сидел максимально близко от Марины, ласкал ее шею одной рукой (во второй была кружка) и шептал, что обожает зверь-баб, умеющих дыбать по зенкам, и что его любимый фильм — «Бони и Клайд».

Берия укоризненно покачал головой:

— Я, уважаемый гражданин, никогда самообладания не теряю. Как истинный поэт своих чувств…

— Да ты говно, а не поэт… Клоп… вертишь меня на капусту…

Лютика заметно мотало. Берию — тоже.

— Ты сядь, сядь, гражданин Лютик. Ты человек труда. И мастер — класса высокого… Хай-класса ты мастер… Поэтому все тебе прощаю. Ты только сядь…

Валентин хотел налить Марине в стакан, промахнулся и не заметил этого.

— А что такое «дыбать по зенкам»? — спросила она.

— Чисто бабский прикол, — оскалился громила. — Выдавливать каблуками глаза у раненых и связанных. Не пробовала?

— Пока нет.

— Попробуешь, малышка…

—И баб моих не трожь! — Лютик повысил обороты. — А тебе сказано — убери от девки грабли! — бешено посмотрел он на Валентина.

— А то что? — заинтересовался тот.

Зойка тщетно пыталась усадить своего мужика.

— Люблю я тебя, — вздохнул Берия. — И жалею… Я вообще люблю простой народ ручного труда. Что касается якобы твоих баб… Зою Федоровну, друг дорогой, тоже очень я уважаю, люблю и жалею.

Лютик выпил еще. Один. Ни с кем не чокаясь и никому не предлагая.

— Да это она тебя жалеет! Ты глянуть на нее боишься! Куда тебе — бабу такую? Она ж тебя разорвет… Коли я не разорву…

Берия был просто в восторге:

— Да что вы говорите, подержите мой арбуз!

Глаза Лютика почернели.

— Завалю и в землю зарою!!! Зудец тебе, Лаврентий! — наклонившись вперед, он взял Берию за воротник, вытащил из-за стола и потянул на себя. Загремела посуда.

— Ну, так… — сказал Валентин, отрываясь от Марины.