– Я здесь! Спи, спи! – отозвался он.

Она сидела неестественно прямая, и он разглядел в желтоватом свете, сочившимся через иллюминатор, напряженный контур ее удивительно молодой груди. Профессор встал, набрал в чашку воды, и, сев рядом с женщиной, поднес чашку к ее губам.

– Тонем, что ли? – спросила она. – Пей! – произнес он с многотерпением человека, ухаживающего за тяжелобольным, и прижал край чашки к ее губам.

Она отпила несколько глотков, сладко причмокнула.

– У меня было такое чувство, что мы тонем.

– А может, летим? – спросил он, ставя чашку рядом с термосом. Затем поднял с пола ее ночную сорочку и обернул вокруг ее шеи.

– Ты почему сбежал? Иди ко мне, – обратилась к нему она и, надев рубашку, вытянулась у самой стенки, чтобы освободить ему место. И едва он лег, впилась в него взглядом, спрашивая: – Ты ничего не чувствуешь?

– Чувствую. Тебя.

– Нет-нет, с нами что-то происходит! Я это давно чувствую. Мы движемся?

– Совсем медленно, по течению.

– Куда?

– Не знаю. Здесь полно всяких течений. Разве не все равно, куда?

– Тебе хорошо со мной? – спросила она так, словно его ответ должен был рассеять все ее тревоги.

И он не был неискрен, когда ответил: «Очень». Ладонь профессора скользнула по груди женщины и остановилась в низу живота, который был таким соблазнительным.

– А мне по-прежнему страшно, – предупредила его она. – Ты что, действительно ничего не чувствуешь?

Чтобы успокоить ее, он сделал вид, что прислушивается. В душную каюту не проникало даже дыхание моря, которое в этих широтах не имело обыкновения засыпать. У профессора вдруг похолодело под ложечкой, словно он несся в скоростном лифте.

– Послушай, ты со своими нервами и мертвого достанешь!

– Что-то происходит, да? – испуганно обрадовалась она неизвестно чему.

– Все нормально, милая! Давай поспим еще немножко.

– Я страшно чувствительная, просто настоящий медиум.

– Знаешь, что я делаю с такими медиумами? – не без определенной доли усилия над собой, в шутку пригрозил он, поскольку ему был чужд цинизм.

– Прошу тебя, пойди посмотри, что с яхтой!

Просьба женщины спасала его от необходимости насиловать себя ради любви, и он натянул брюки.

Его встретило очень необычное утро – без неба, без солнца, без моря. На удивление сухим был воздух, и почему-то совершенно не отсырела за ночь палуба, как это всегда бывает летом. Он возвратился в каюту за часами, оставив дверь открытой. Альфа тотчас же тревожно подалась ему навстречу, спросила:

– Что происходит?

– Ничего. Легкий туманчик. Полнейшее безветрие.

Он взял со стола хронометр, надел массивный браслет на запястье и, застегивая его на ходу, снова направился к выходу.

– Сколько времени?

Он сделал вид, что только сейчас посмотрел на часы:

– Стоят. А я-то расхваливал их, все-таки навигационные.

Однако он умолчал о том, что и ее часики, лежавшие рядом с хронометром, показывали то же самое ночное время, что и его часы, и тоже шли. Так светло не могло быть ночью ни в коем случае. Он не ощутил ни запахов, ни влажности, а взгляд его не притягивало ничего, кроме этого странного света, который как бы сгущался уже в нескольких метрах от борта, становясь непроглядным.