Профессор направился к двери и окликнул свою гостью, склонившуюся над чашкой чая с таким видом, будто делала ингаляцию:

– Включи радио!

Альфа перенесла магнитофон из ниши на стол, включила, но и он не издал ни звука. Даже привычного потрескивания при смене станций не слышалось. Женщина настроила приемник на короткие волны. И на коротких царило молчание. Сообразила нажать кнопку ночного освещения – шкала вспыхнула смарагдовым светом. Электричество было. Но куда же тогда подевался этот болтливый мир? Для него, физика, это было гораздо невероятнее, чем то, что он оказался на зависшей в воздухе яхте.

Профессор оставил станцию включенной и настроенной на прием, а сам занялся магнитофоном. Поставил кассету, тотчас же разразившуюся музыкой Вивальди, но поспешил выключить ее и снова занялся радио. Его ничем не объяснимое молчание продолжалось. Профессор посмотрел на сидящую перед ним женщину.

Она поняла, что еще немного, и он может взорваться, и принялась выполнять забытое приказание. Мелко подрагивавшими пальцами намазала на ломтик хлеба масла, затем конфитюр, положила его на тарелку и принялась за следующий… В этот раз ломтики получились не такими красивыми, как в прошлый.

Он стал наливать себе чай и увидел, что чайник подрагивает в его руке.

– Капитан, – начала было она, и профессор, взяв себя в руки, произнес спокойно:

– Что бы ты ни спросила, я отвечу тебе одно: не знаю. Но сейчас, как видишь, нам ничего не грозит.

– Ты так думаешь?

– Ведь ты же медиум. Или ты предчувствуешь что?… Ешь, тебе говорят. Это успокаивает.

После похорон тоже едят. Но, черт побери, даже в самую глубокую могилу наверняка проникает какая-нибудь радиоволна! Что же это за явление отмежевало их от остального мира, будто колпаком каким накрыло?

– Альфа, девочка моя, не бойся! – попытался он сгладить недавнюю грубость. Однако эти слова ему самому показались жалкими.

– Стараюсь, – ответила она, снова попытавшись улыбнуться. Но так необходимые ему сейчас складочки не появились. – А здесь есть такие треугольники? Я хочу сказать – как Бермудские?

– Теоретически они могут образоваться в любом море, но если ты имеешь в виду прежние мифы и легенды о них…

– И все же, многое из всего этого осталось неразгаданным. Не правда ли?

Профессор сел, взял ломтик хлеба, откусил и, сдерживая обуявший его страх, заговорил:

– Современный человек живет куда в более страшном треугольнике. – Осторожно прожевал крохотный кусочек, невольно делая драматическую паузу. – В нем три стороны: страх, неверие, скука. Мы же здесь избавлены по крайней мере от скуки.

– Я верю в тебя, капитан! – сказала она, и глаза ее, распахнутые и пугающе темные, силились подтвердить сказанное.

– Вот видишь! Следовательно, у нас с тобой остается только страх. Но мы сейчас расправимся с ним! Для этого достаточно вспомнить Эйнштейна. Ты, конечно, знаешь эту его мысль, но мне все же придется напомнить. Так вот, самое прекрасное, что мы можем пережить, говорит Эйнштейн, это загадка, таинственность. Это основное чувство, которое стоит у колыбели подлинного искусства и подлинной науки. Кому оно неведомо, кто уже не способен удивляться и изумляться, тот мертв, – закончил он и добавил:

– А мы пока еще живы, не так ли?

– Но это полнейший абсурд! – возразила она, явно не разделяя оптимизма Эйнштейна.