— Прек-р-р-расно! — грассирует фотограф. — А теперь, голубь, попрошу вашу вещь!

— Какую вещь? — не понимаю.

— Как какую? Самую корневую, голубь, — и мелковато хихикает, — из-за которой мы, собственно, все собрались.

Я высказываю сомнение, сумеет ли в новых условиях мой организм держать достаточно высоко марку.

— Дмитрий, будьте проще, — требует папарацци. — Вы же профессионал?

— Но не до такой степени?

— Полюбопытствуйте журнальчиком, прекрасные журнальчики, как бикфордовы шнуры, — предлагает выход господин Хинштейн. — Не хотите? Если кредитоспособны, тогда приглашаю Монику Левински.

— Кого? — открываю рот.

Мастер хихикает: ту, которая способна поднять мой потенциал, как ракету, до невозможных высот, как это уже однажды случалось в истории трудолюбивого североамериканского народа.

— Эй, Моника, время работать, — кричит в сумрак мансарды. — За пятьдесят зелененьких она тебя, голубь, в Царствие Божiе… — И, закатив семитские глазки, признается. — Вообще, это наша Натуся Порывай из Полтавы, но мастерица-ца-ца…

Появляется знакомая мне барышня с тупоумным выражением на упитанном либеральном личике. Я чертыхаюсь: действительно, похожа на любительницу сочного чизбурга с берегов Потомаки. Девица из малороссийского хлеборобного местечка крепкой челюстью, кроша на себя, пережевывает тульский пряник с безразличием неумного дитя:

— Шо такое, Михайло Соломоновичю?

— Нет уж, — говорю тогда я. — Лучше будем читать журнальчик.

Надо ли говорить, что из фотостудии выпал с глубоким чувством удовлетворения, что сумел таки полезное дело сделать с профессионалом, который, как когда-то командование в солдатской бане, подивился природе, матери нашей создательнице.

— Молодой человек, — сказал старый стервятник, — у вас большое будущее, это я вам говорю. Чего того Миха на этом свете не видал, а вот такого, прошу прощения, богатства! Вы будете иметь успех в высшем обществе. М-да!

Черт знает что! Не хватало из меня делать героя нашего времени, покоряющего с помощью своего личного ледоруба заоблачные высоты высшего света. Конечно, новые времена — новые ценности, но не до такой степени, господа.

Потом договорившись, что на следующий день я сам зайду за фотографиями, отправляюсь восвояси.

Мое появление в родном доме вызвало разные чувства. Baн Ваныч с похмелья решил, что я взял валютный пункт обмена и потребовал за молчание две бутылки родной. Они тут же явились перед его люмпенским носом, что окончательно убедило отчима: дело нечисто.

— Дымок, но я молчок, — убеждал он. — На атасе я завсегда готов стоять! Атас — рабочий класс!

— Вот именно: рабочий класс, — сказал я и попросил найти мне автомобильчик на ходу.

Мать пустила слезу: ой, сынок, по той ли дорожке идешь, не по кривой ли? Катенька прыснула от смеха: наш Митек, как денди лондонский одет. В ответ я счастливлю её импортной кредиткой на мороженое.

Как мало нужно для счастья: кому-то бутылку родниковой, кому-то остров с пыльными кипарисами, кому-то власть всласть, кому-то любовь…

Когда-то я любил девочку. Как жаль, что она погибла, если бы этого не случилось, мы бы повенчались в церкви и жили счастливо. Жили счастливо? Неуверен. Как можно быть счастливым в несчастливой стране?

… Поутру отправляюсь в район Курского вокзала, проживающего по законам зоны. В бесконечных переходах пахнет просмоленными шпалами, розовощекими крысами, мочой и бомжами. В одном из переулочков нахожу старую усадьбу с пристройкой, похожей на конюшню.