— Провожающим освободить вагон! — прокричал проводник.

Провожающих не было. Лишь начинался дождь. В дождь хорошо уезжать есть надежда вернуться. Вернуться?

— Мы вернемся, — улыбнулась Анна, — ты мне… — и не договорила: на вокзал врывался штурмовой отряд специального назначения. Они врываются, маркированные убийцы, и тотчас же открывают огонь из плазмоидов — оружия нового поколения. Электрические разряды пробивают тела пассажиров. Мир вокзала взрывается криками, кровью, стеклярусным обвалом ажурных окон…

Потом агонизирующий мир пропал — и наступила ночь, и в этой ночи били колеса состава на стыках: во спасения себя… во спасения себя!.. во спасения себя?..

Я опустился на колени и уткнулся в теплый живот родного человека.

— Прости меня, — сказал я.

— И ты меня прости, — её руки лежали на моем беззащитном затылке. — Ты знаешь лозунг дня? — спросила.

— Знаю. Лозунг дня: затылок — самая удобная площадка для строительства нового человека.

— Но ты никогда не будешь у меня новым человеком, — поцеловала меня в макушку.

— А кем я буду?

— Ты?.. Ты будешь человеком деревьев.

— Что?

— Деревья умирают стоя, — объяснила. — А потом из них делают скрипки.

— Или гробы, — напомнил я.

Потом мы уснули — и спали под спасительную мелодию колес, тукающих на стыках нашего нового пути. Или это пульсировала кровь в коррозийных от страха венах? Или это был стук в дверь купе. Я просыпаюсь — и открываю её. И вижу — маму.

— Мама? — удивляюсь. — Ты тоже этим поездом. Ты ведь умерла?

— А я тебе принесла молочка, сын, — села у моих ног, как в детстве. Ты любишь молоко, я знаю.

— Я никогда не любил молоко.

— Не спорь. Оно полезно для здоровья. Мне выдали за ударный труд.

— Тебе сделали лоботомию и ты умерла! — закричал я. — Ты забыла?

— Лобомисты никогда не умирают, — удивилась мама. — Они живут вечно и счастливо.

— Но тебя нет. Тебя бросили в братскую могилу, как отходы неудачного эксперимента.

— Глупыш, — улыбнулась. — Мы были первыми. Новая Энергия — это власть над миром.

— Мама, ты ничего не знаешь, — страдал я. — Мир сошел с ума. Вас, первых, обманули, как детей. Вы находились в путах иллюзий!

— О чем ты? — мама качалась в такт движению поезда. — Ты раньше был хорошим мальчиком, а теперь что?

— Что?

— Не хочешь добровольно выполнять Постановление ДИКТАТА?

— Не хочу! Не хочу быть, как все.

— Надо сын, надо, — и я увидел в её руках скальпель. — Надо быть, как все.

— Мама! — закричал, втискиваясь в угол купе. — Я твой сын!

— Это не больно. Я удалю только одну дольку мозга, — взмахнув скальпелем, наклонилась в сторону соседней полки. — Это все она, сумасбродка, сбила моего мальчика с пути истинного. Вот выколю ей глаза, будет знать.

— Мама! — и бросившись на руку, держащую скальпель, пробудился от собственного крика и потного страха.

По-прежнему били колеса: во спасения себя! Обезлюженное мутное пространство растворялось за окном.