С большим удовольствием произнес он это имя и вложил в него всю силу своего чувства. Старуха почувствовала при этом, насколько он ее покорил; жар бросился ей в лицо, глаза запылали.

— Я думала, что все кончено между ним и Идой,— пролепетала старуха.

— Нет, избави бог! Далеко до этого! — ответил Карлсон, который отлично сознавал, как ему тянуть за шнур, и знал, что к концу прикреплен крючок.

— Что же, собираетесь жениться?

— Несомненно, когда подойдет время. Но я сначала должен найти себе новое место.

Испуганное лицо старухи дрогнуло, а исхудалая рука все держала стол, как рука горячечного больного теребит простыню.

— Он собирается нас оставить? — решилась она вымолвить дрожащим, безжизненным голосом.

— Когда-нибудь должно же это случиться,— отвечал Карлсон.— Рано или поздно всякому хочется стать своим собственным господином, и никто не согласится утомлять себя, работая для других, не имея чего-либо впереди.

Вошла Клара с киселем, и Карлсону вдруг захотелось с ней пошалить.

— Ну-с, Клара, не боитесь ли вы сегодня спать ночью одни, так как парней нет дома? Быть может, вы желаете, чтобы я к вам спустился и провел с вами ночь?

— Ах, не надо этого! — отвечала Клара.

На одно мгновение в кухне воцарилось молчание. Слышно было, как ветер бушевал в лесу, рвал листья с берез, раскачивал плетень, теребил флюгер и дождевой желоб на крыше. Порою вихрь ветра врывался в дымовую трубу, вгонял в кухню дым и огонь из печки, так что Лотте приходилось закрывать рукою глаза и рот.

Когда на мгновение стих ветер, то слышно было, как билось открытое море о восточный мыс. Вдруг на дворе залаяла собака, и слышно было, как лай удаляется; казалось, что собака побежала кого-то встречать с приветом или с угрозой.

— Пусть Карлсон посмотрит, кто там,— сказала старуха.

Он встал и направился к двери. Перед ним открылась такая густая тьма, что, казалось, ее можно ножом резать; ветер так ударил его, что волосы поднялись на голове, как стручки с горохом. Он позвал собаку, но лай раздавался теперь уже на заливном лугу и звучал дружественно, как будто животное узнало человека.

— Так поздно еще идут гости,— сказал Карлсон старухе, появившейся в дверях.— Кто бы это мог быть? Надо мне пойти посмотреть. Клара, зажги фонарь и дай мне мою шапку!

Он взял фонарь и начал, борясь с ветром, пробираться к лугу, шел по направлению лая и дошел до сосновой рощи, отделяющей луг от берега. Лай замолк; посреди шума и скрипа сосен слышно было, как стучали железные гвозди сапог по скалам, хрустели ветки, которые ломал кто-то, искавший дорогу; брызгала вода из луж; слышались проклятья в ответ на визг собаки.

— Кто там? — крикнул Карлсон.

— Пастор! — отвечал хриплый голос. Промелькнула искра, произведенная ударом железного каблука о гранитную плиту, и Карлсон разглядел в темноте спускающегося с пригорка маленького, широкоплечего человека. Грубое, жесткое лицо обрамляли серые, растущие в диком беспорядке бакенбарды, и оживляли его маленькие, острые глазки с похожими на старый мох ресницами.

— Адские дороги здесь у вас на острове! — заворчал он вместо приветствия.

— Господи Иисусе! Вы ли это, господин пастор? В пути в такую собачью погоду? — почтительно сказал Карлсон в ответ на приветственное ругательство своего духовника.

— Но где же лодка?

— Я на рыбацкой лодке, и ее привязывает Роберт к пристани. Скорей бы дойти до дому, а то сегодня ветер такой, что все тело пронизывает. Ну-с, вперед! Марш!

Карлсон пошел вперед с фонарем, пастор следовал за ним, а собака тем временем обнюхивала кругом кусты, в которых только что скрылся тетерев, поднявшийся с болота.