Вдруг приподнялось его одеяло, и мясистое, потное тело растянулось рядом с ним.

— Это Норман! — услышал он возле себя голос. Он понял, что пришел рабочий, который должен был спать вместе с ним.

— Ага, сторож вернулся,— раздался хриплый бас Рундквиста.— Я думал, что это черт, который вечером по субботам охотится.

— Ты же не можешь стрелять, Рундквист; у тебя же нет ружья,— ворчал Норман.

— Не могу? — возразил старик, чтобы сказать последнее слово.— Я могу из винтовки убивать и через простыню…

— Потушили ли вы огонь? — прервал его ласковый голос старухи, которая с порога взглянула в кухню.

— Да! — ответили ей хором.

— Так покойной же ночи!

— Покойной ночи, тетка!

Послышалось несколько вздохов, потом запыхтели, засопели, закашляли, и раздалось громкое храпение.

Но Карлсон еще не сразу заснул, он считал стекла в окне, чтобы вернуться к действительности.

Глава II

Когда в воскресенье утром Карлсон проснулся от крика петуха, то в постели уже никого не было, девушки стояли в нижних юбках у очага, а солнце бросало свой ослепительный свет в кухню.

Карлсон быстро натянул брюки и вышел, чтобы умыться. Там уже сидел на бочонке из-под килек молодой Норман, которому стриг волосы всезнающий Рундквист. На Рундквисте надета была чистая рубашка, широкая, как большая утренняя газета, и самые лучшие его сапоги.

Перед железным кухонным чугуном, лишившимся своих ножек и ставшим вследствие этого умывальником, Карлсону пришлось с помощью кусочка зеленого мыла произвести свое воскресное омовение.

В окне комнаты показалось покрытое веснушками и намыленное лицо Густава; делая страшные гримасы, проводил он по лицу блестевшей на солнце бритвой, стоя перед обломком зеркала, известного под названием «воскресное зеркало».

— Пойдете вы сегодня в церковь? — спросил Карлсон, здороваясь.

— Нет, мы не часто бываем в Божьем доме,— ответил Рундквист.— До церкви приходится грести версты две и столько же обратно, а день, предназначенный для отдыха, не следует осквернять ненужной работой.

Лотта вышла, чтобы вымыть немного картофеля, пока Клара отправилась в амбар, чтобы достать из кадки для зимнего запаса соленой рыбы. В этом так называемом «семейном гробу» находилась вся рыба, которую нельзя было сохранять долго; ее солили всю вперемешку, не разбирая сортов, и она служила для ежедневного домашнего употребления. Тут рядом лежали бледная плотва и красный карп, ерши, иногда окуни, маленькие щуки, камбалы, лини, налимы, угри. У всех этих рыб был какой-нибудь изъян: изодранные жабры, выколотый глаз, рана на спине, произведенная острогой; некоторые были растоптаны ногами.

Клара взяла несколько пригоршней этих рыб, отбросила большую часть соли и опустила все в котелок.

Пока в печке закипал завтрак, Карлсон оделся и совершил маленький обход, чтобы ознакомиться с двором.

Дом, в сущности состоящий из двух пристроенных вместе домиков, стоял на возвышении на южном и внутреннем берегу длинной, довольно мелкой бухты, образованной открытым морем. Эта бухта так глубоко была врезана в сушу, что открытого моря не было видно, и можно было подумать, что находишься на берегу маленького озера внутри страны. Склоны возвышенности, спускающиеся к долине, покрыты были выгонами, лугами и рощами, поросшими березами, дубами, ольхой. Северную сторону бухты охраняла от холодных ветров покрытая сосновым лесом гора, а южную часть острова покрывали вперемежку сосняк, березовые рощи, болота; среди них то тут, то там виднелся клочок обработанной пахотной земли.

На самом верху, рядом с жилым домом, стоял амбар; на некотором расстоянии от него стоял новый дом «Гросстуга», красный, довольно большой блокгауз с черепичной крышей.