Единственно, что она ему сказала, это о намерении почти сразу уехать из Риверс Корта и искать работу.

От удивления и испуга красивое молодое лицо Билли Оукли приняло почти комическое выражение.

— Уехать из Риверс Корта искать работу, чтобы прокормить себя? Но почему, моя дорогая, моя милая Килли? Надоели мотыльки и фауна?

— Я не могу объяснить, — сказала она. — Не спрашивай меня, Билли.

«Дороти и Фрэнк правы, — подумал Билли. — Произошло что-то очень странное. Какого черта Килли нужно уезжать и работать... и почему она так выглядит?»

Ему совсем не нравилось видеть ее такой бледной, такой спокойной, такой странной. Она всегда была веселой и живой. Он посмотрел на ее изменившееся лицо и почувствовал, что сердце у него как-то странно забилось.

— Килли, старушка, — сказал он, — мы всегда были друзьями. Ты не можешь довериться мне?

Она улыбнулась ему, но глаза ее оставались печальными.

— Нет, Билл. Извини. Не задавай мне вопросов.

— Ты действительно собираешься уехать навсегда?

— Да, собираюсь.

— Но, послушай, Килли, Чанктонбридж не сможет обойтись без тебя.

— О, обойдется.

— Но я не смогу.

Жонкиль попыталась рассмеяться. Но она уловила новое выражение в глазах юноши, новую нотку в голосе, которые заставили ее внезапно вспыхнуть и отвернуться. Нет, Билли не мог вдруг влюбиться в нее после стольких лет платонической дружбы! Они росли вместе, были одногодками. Она любила его, чистого, бодрого, занятного мальчика — отличного товарища. Бабушка и мистер Риверс поощряли их дружбу: Оукли имели деньги, знали всех в графстве, кого стоило знать.

Но Жонкиль всегда относилась к Билли только как к приятелю. Его тип красоты — светлые, почти золотистые волосы, голубые глаза и розовый, здоровый цвет лица — не привлекал ее. Она всегда думала, что он считает ее другом, и ничего больше. Однако сейчас в это холодное декабрьское утро он смотрел на нее глазами возмужалого человека, смотрел, как на женщину, женщину, за которой надо ухаживать и которую надо завоевывать.

— Не уезжай, Килли, — сказал он тихим, серьезным голосом. — Я не знаю, что тревожит тебя, старушка, и я не буду спрашивать, если ты не хочешь. Но что бы это ни было, мне невыносима мысль, что ты собираешься так неожиданно покинуть нас.

— Я должна уехать, — сказала она, не глядя на него.

— Я не могу себе представить выходные дни в Чанктонбридже, праздники — Рождество, Пасху, лето без тебя, старушка. Ты же знаешь, мы всегда были с тобой большими приятелями — все знают — Билли и Килли.

— О, да, — сказала она со смехом, который сразу же оборвался. — Я знаю это.

Он прозвал ее Килли, стал называть ее так вместо Жонкиль, много лет тому назад, когда был еще длинноногим школьником. Килли... потому что это рифмуется с Билли... Смешной мальчишка... но добрый, веселый, на него всегда можно положиться... добрый старый Билл!

— Килли, — сказал он, вдруг поймав ее руку и сжав ее в своих руках, — мне невыносима мысль, что ты так несчастна и что ты убегаешь куда-то. Ты мне всегда нравилась, но теперь... Послушай, старушка — ты не могла бы, остаться... не могла бы остаться ради меня, то есть, я имею в виду, чтобы мы с тобой обручились? Когда-нибудь у меня будут деньги, и я неплохо зарабатываю в компании, где я работаю со стариной Фрэнком. Мы могли бы даже пожениться в следующем году... то есть, если ты постараешься... проявишь интерес ко мне, Килли, дорогая.

Она стояла совершенно неподвижно — ее рука в его теплых, сильных пальцах. Несколько недель тому назад предложение Билли заставило бы ее трястись от хохота.