Так что я могу служить как минимум экспонатом, если не наставником, обучая скорее на собственном примере, чем с помощью лекций.
В свое время я видел много вдохновляющих картин — все они хороши с точки зрения изображения облаков и складок одежды; но стоит художнику обратиться к пропорциям тела и лицу, как моментально всем надеждам на появление вдохновения приходит конец. Зная это, я пытался изображать свои фигуры на картинах весьма неясно, ибо, что не говори, душа художника-любителя не в состоянии преодолеть его руку. Посему черты Лунного Жреца лишь неясно проступали, так что дорисовывать полную картину приходилось воображению. Я не представил жреца изображенным — я вызвал его. Вообще-то, в искусстве существует целая теория по этому поводу, хотя сейчас это к делу не относится. Постороннему глазу были видны лишь цветовые пятна, ибо непосвященный зритель не обладал знаниями нарисовавшего картину. Человек, не знавший ничего, видел ничто. Посвященный же наблюдал очень многое. Не мне судить о собственных картинах — для этого есть заинтересованные компетентные судьи, так что оставим это для них. Старый Уиттлз выразил сожаление, что я не закончил свои картины. Викарий сказал, что они греховны. Сестра заявила, что, с ее точки зрения, это все ерунда. Скотти, по его словам, отказался бы повесить у себя хотя бы одну из них, даже если бы ему за это заплатили. Мой приятель с Бонд Стрит сообщил, что мне необходимо профессионально заняться живописью; но живопись — слишком трудное занятие, чтобы это устраивало меня, да и к тому же партнера в это дело не возьмешь.
Что бы ни говорили о моих картинах — а они всегда вызывали жаркие споры, — писать их стало для меня неким самообразованием.
Важным было не то, что относилось к эстетике дела, но то, что получалось в результате. Посредством этих картин в мою жизнь вошел Лунный Жрец. Это был очень необычный человек — даже более необычный, чем Морган Ле Фэй, хотя, видит Бог, она была более чем странной женщиной. Как бы странно это ни звучало, но к неясной фигуре, проступившей в написанной мною картине, я имел те же чувства, что и к любой динамической личности. Я встречал не так много подобных людей в своей жизни, так как Дикфорд не изобилует ими, а те, кто появляется в нем случайно, быстро спиваются, и править их жизнью начинает дьявол. Я встречал одного или двух адвокатов, отвечавших именно таким требованиям; некоторые старые судьи также были весьма сильны в свое время, но сейчас, садясь в свое кресло, они уже никак не могли похвастаться былой прытью. Мой приятель с Бонд Стрит также был личностью — в своем роде, конечно. И мою сестру можно было назвать личностью в своем роде (остается правда вопрос, что в ее случае подразумевать под словом «род»). Вот, пожалуй, и все. Все остальные, не входившие в указанный мной список, не видели дальше своего носа.
О личностях я сужу не столько по тому, что они говорят, и даже не потому, что делают, — скорее, по тому, как они влияют на других. Ведь человек может буквально перевернуть мир — в случае, если он получил хорошую поддержку на жизненном старте, или если он обладает качеством, необходимым в данный момент, — но он не обязательно при этом будет личностью в моем понимании этого слова. Личность заставляет вас реагировать тем или иным образом, причем реакция эта совсем не обязательно будет приятной (вряд ли вы найдете что-нибудь более неприятное в жизни, чем моя сестра); я тоже нередко вызываю изрядное неприятие — в особенности, среди местных жителей, — ибо я всегда иду своей дорогой, не обращая внимания ни на кого, а в провинциальном городе этого не переносят. Личность стимулирует вас, хотя и является, согласно моему определению, нематериальной субстанцией, теряете ли вы душу, или наоборот спасаете.
Личность Лунного Жреца была четко выражена, так что, если он являлся продуктом моего подсознания, то я мог бы этим гордиться. |