И увидел в десяти сантиметрах от своего лица широкую белую совершенно голую задницу Виктории.

И понял, что сам он голый и уязвимый.

«Какой чудной эротический сон», — подумалось отстранённо.

Женщина ползла на четвереньках вдоль его тела, пробираясь от головы к ногам. Она тёрлась о дряблую старческую кожу грудью и языком. Да, она облизывала его, в лунном свете парализованный Коренев различил влажный след, какой оставляет улитка… или крапива. Кожа, там, где прошлась Виктория, краснела и набухала.

Голосовые связки Петра Ивановича вступили в сговор с руками — он онемел.

Виктория переползла к коленям, и тут Коренев увидел сына, доселе скрытого женскими прелестями. Обнажённый Сергей устроился между его раскинутых тощих ляжек. С отёкшим, как у лунатика лицом и растрёпанными блестящими от лака волосами. Сергей вылизывал его гениталии. Яростно работал языком: лобок, пенис, яички, и вниз, к стариковским ягодицам. Слюна пенилась в складках плоти.

«Мне надо проснуться», — подумал Коренев, — «Иначе во сне я захлебнусь рвотными массами».

Виктория взяла его босую ступню и бережно, как младенца, поднесла к себе. Налитые груди с бледно-розовыми сосками раскачивались, когда она трапезничала, по очереди обсасывая его пальцы, обкусывая ногти и алчно глотая их. Наконец вся ступня оказалась у неё в пасти, и она заурчала от такого лакомства. Закатила глаза к потолку. Они были чёрными, её глаза, её зрачки и белки, чёрными и пульсирующими.

Пётр Иванович свистяще выдохнул.

— Эй, деда! — прочавкало над ухом.

Он покосился на стоящую у дивана внучку.

Рот Ванды был чем-то плотно набит, щёки вздулись. Она приподняла верхнюю губу, оскалив непомерно крупные зубы. Он узнал свою вставную челюсть, помещённую в детский рот.

Личико Ванды медленно наплывало, кончик языка сновал по резцам.

Пётр Иванович раскололся душераздирающим воплем и потерял сознание.

На праздники они пошли в парк. Погода была прекрасной, и пахло нарциссами и сладкой ватой, и оркестр играл военные песни.

Коренев сидел на лавочке, чесал шею и следил, как невестка ест пломбир, лакая длинным в крошечных присосках языком.

— Что? — смутилась Виктория, — Я перепачкалась?

— Нет, — сказал он.

Подбежала Ванда, сопровождаемая Сергеем.

Протянула картонную маску Шрека.

— Смотли!

— Красивая, — промычал Коренев.

— Надень!

— Нет, я…

— Надень, пап, — попросил Сергей укоризненно, — порадуй внучку.

Он вымученно улыбнулся и надел картон на лицо. Резинка впилась в затылок.

— А теперь — кино! — скомандовала Виктория.

Навстречу им по аллее шла семья: мама с папой под ручку, дедушка в орденах, с взобравшимся на закорки внуком. Малыш держал деда за уши и погонял, смеясь.

Ветеран перехватил взгляд идущего мимо Коренева. И прежде чем они разошлись, как в море корабли, произнёс:

— Помогите мне. Я не знаю, кто они такие.

Под пустым небом

Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич

Немногочисленные зрители расходились спешно, будто спасаясь от тягости давней боли. Струились в проходе, задевая стену, кресла, соседей; главное — не коснуться гостя, проникшего в зал через ведущую в подвал дверь, поскорей обогнуть рождённое тьмой неправильное присутствие. Убегали, опасливо глядя под ноги, точно реальность истёртых ковровых дорожек зависела от беспрестанности их взгляда.