Сырой воздух собирался вокруг фонаря в радужный полупрозрачный шар. По мере удаления от него, тени становились длиннее, а ямы на дороге глубже. Днём здесь легко пройти без опаски, а ночью кажется, будто вся дорога усеяна бездонными и крутыми рытвинами, в которых можно запросто сломать ноги. Михей старался идти быстрее, но то и дело оступался. Догнать Катюху не получалось, он едва не терял её из виду.

Прохладный ночной ветер лениво гонял по деревне огромные воздушные волны — налетит, подомнёт, продудит в ушах и покатится дальше теребить жестяные кормушки на яблонях. Дорога в лес шла через поле мимо заросшего камышами пруда, откуда весной любят квакать лягушки. За ним тропинка срезала дорогу, кивала через небольшую канавку и на время терялась в небольшом лесочке на ближнем краю поля. Катюха растворилась как раз в этом лесочке.

Михей спешил следом. Оставил за спиной квадратное пятно водонапорной башни, ночью особенно неприступное, вместе с тропинкой прошил лесочек, выскочил к полю и замер — никого. За спиной постукивают от ветра молодые берёзы, впереди шепчет поле. Пахнет травой и сеном. Мрачное густое небо сидит на зубастой стене леса.

Михей двинулся дальше.

У опушки он почти настиг Катюху, но она прикоснулась к опушке леса и снова исчезла — еловая чаща будто впитала её и спрятала за частоколом веток.

Михей понял, куда идти… Он перестал высматривать светлое пятно ночной сорочки, а направился сразу к тому месту, где позавчера нашел заветный перчик. Чутьё подсказало. Он пробрался вдоль оврага, по верховодью, до кривой сосны на утёсе, за которым овраг раздваивался, скатился по крутому склону, шлёпнул ногой по ручью и двинулся дальше вдоль журчащей тропинки.

«Она же босая», — постучалась неожиданная догадка. Он ускорил шаг и на него надвинулся папоротник. Накрыл развесистой веткой, похожей на обглоданную рыбью кость.

От камней идёт пар, они дышат, дышат всегда, даже зимой.

Михей остановился — спящий лес похрапывает завалившейся сосной, над ухом стонет комар, из камней сочатся мелкие шорохи. Он присмотрелся и увидел между камнями нору, которой здесь прежде не было. Сейчас из неё кто-то рычит и ухает, а наружу летят ошмётки земли. Михей осторожно подходит и прислушивается — внутри энергично копошится и роет землю какой-то зверь, и вдруг вскрикивает, и жалобно стонет, как человек…

Михей в ужасе отступает, и оглушенный, сам не свой, оставляет на камнях Катюхину куртку, а сам плетётся домой.

* * *

Катюха вернулась под утро. Легла в кровать и заснула. А потом встала как обычно. Михей остановил её перед дверью:

— Покажи.

Катюха подняла руки и ахнула.

— Больно? — спросил Михей. — Где зелёнка?

Ногти уцелели только на больших пальцах, на остальных были содраны, в розовое мясо забился песок, а на засохшую липкими пятнами кровь приклеились кусочки листьев. Михей тщательно промыл ей руки, помазал и забинтовал пальцы. Один палец на левой был порезан до кости. Но страшнее этого было другое — ногам досталось не меньше.

Михей оставил жену дома, а сам отправился в магазин — там есть телефон. Он вызвал врача, а затем, надвинув капюшон, пошлепал через плотину в соседнюю деревню, где стыла под дождём небольшая церковь. Отца Андрея не оказалось, он проводил службу в городском храме. Пришлось оставить записку.