Слова приветствия застряли в горле. Платон извинился и покинул прячущего взор соседа.

К красному дому пошёл, не замечая ничего вокруг, ни людей, ни машин, ни весны, чьё возвращение праздновал портовый город.

Ножом, как учил сосед, порезал подушечки пальцев. Глубокие вертикальные раны кровоточили на ступени торгового центра. Тяжёлые ботинки грохотали вдоль каких-то нефункциональных коморок и закутков. Коридор убегал направо, налево, искривлялся и опять приводил к пройденным уже аптекам и бакалеям. Встречные посетители чиркали о стены телами: теснота мешала разминуться. Выщербленные лестницы скакали на полутёмные этажи. Хилые лампочки то и дело гасли, а покупатели, на которых Платон натыкался, оказывались манекенами.

Почудилось, будто за стеклянными дверями магазинов продают мумий и фарфоровые протезы, и надгробия с дурными нечеловеческими личинами. Заблудившийся, отчаявшийся, зашагал Платон обратно по коридору, и понял вдруг, что капли вытекшей из него крови вовсе не повторяют его маршрут, а ведут туда, где он не был, в тайные лазейки и выхолощенные гроты. Сверяясь с кляксами, он поднялся винтовой лестницей. Тамбур упирался в бронзовую решётчатую дверь с долгожданной вывеской.

Зазвенел колокольчик, дыхнуло сладостями и тленом. Платон очутился в кукольном царстве. Они были схожи между собой, тощие как скелеты и бесполые, лишь разного цвета одёжка отличала их. Полуметровые куклы занимали полки душной комнатки. Льющего из канделябров света хватало, чтоб рассмотреть их, да и они сами охотно рассматривали посетителя.

Волосы кукол невесомой паутиной облепляли деформированные черепа. Белёсые пряди на перламутровой коже. Затылки вздулись, как у гидроцефалов, но лица были изящны: с вздёрнутыми носиками и ярко очерченными скулами. Они сужались к острым треугольным подбородкам, эти ангелические лица, и приоткрытые ротики их были капризны, а миндалевидные глаза порочны. Не на детей, а на зверёнышей, глумливых шутов, походили они, и прорезиненная сероватая плоть вызывала странные ассоциации с осклизлыми шапками ядовитых грибов.

Из-за гобеленов, притворяющих вход в заднюю комнату, выбрался, кряхтя, старик в меховой жилетке. Загорелое лицо было иссечено морщинами, белоснежные волосы заплетены косой. В мясистых мочках болтались массивные золотые серьги с изумрудами, и пальцы сверкали перстнями.

— Чем могу быть полезен? — поинтересовался хозяин лавки, пристально изучая гостя сквозь дымчатые стекольца очков.

Платон откашлялся; в кругу кукол он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Говорят, вы оживляете мёртвых.

Некромант хмыкнул. Окольцованная рука лениво погладила одного из человечков по лысоватой макушке.

— Допустим.

— Мой сын погиб осенью.

Воздух в магазинчике был затхлым и словно бы перчёным, из решёток под потолком шёл жар, и Платон размотал шарф, потрогал взмокшую шею. Мерещилось, что куклы на периферии зрения корчат ему рожицы.

— Вы принесли фотографию?

— Да, — он извлёк чёрно-белую карточку, — Это мой Митя.

Мальчик десяти лет беззаботно улыбался со снимка, но на лбу его зловещей меткой алело тавро: отпечаток порезанного отцовского пальца. Старик поправил очки. Куклы разглядывали фото через его плечо, и впервые Платон подумал, что совершает ошибку. У перламутровых человечков были тоненькие грациозные кисти; он вспомнил руки соседской внучки, когда та терзала цыплёнка, искусственное щёлканье, которое они производили.