|
Жюль, конечно, был наслышан о грандиозных попойках и пиршествах, якобы постоянно происходящих в замке, но сейчас, приглядываясь, прислушиваясь, отвечая на десятки обращенных к нему вопросов, он еще и еще раз убеждался, что ничего в мире нельзя брать на веру. Совсем недавно его разочаровал мэтр Виктор Гюго. Нет-нет, не романами, не великой поэзией, не политическими высказываниями, а своим отношением к людям — напыщенным, высокомерным. А рядом с Александром Дюма, рядом с не менее великим творцом, он — студент, начинающий поэт, не испытывает никакого смущения! Ему радуются, ему наливают, ему подносят, хотя сам Мастер (Жюль внимательно все отмечал) практически не прикасался ни к вину, ни даже к черному кофе. Для Мастера (это непременно нужно запомнить) все чрезмерности нехороши. Глоток вина — это пожалуйста! Но глоток, не больше. Сигара — да! Но не две. Писатель всегда должен быть в форме. Жюль Верн с восхищением следил за чудовищно беззаботным (внешне) курчавым креолом, при котором не было ни сдержанной (мраморной) мадам, ни вечно ироничного оруженосца Теофиля Готье, — просто замок наполняли, шумели, веселились какие-то безобидные веселые рожи.
«Чему вы хотите себя посвятить?» Виктору Гюго такой вопрос в голову не пришел. А вот Александр Дюма этим благожелательно заинтересовался. Пришлось объяснять, пусть сумбурно, свой глубочайший интерес к поэзии и к театру. И пришлось остаться ночевать в замке. А потом остаться в замке еще на одну ночь. Вино в больших количествах подсказывает нам самые простые решения. Желудочные колики были забыты. «Какое наслаждение, — писал Жюль Верн отцу, — вот так непосредственно соприкасаться с литературой, предвидеть, как пойдут ее пути, наблюдать все эти колебания от Расина к Шекспиру, от Скриба к Клервилю. Тут можно сделать глубокие наблюдения над настоящим и призадуматься над будущим. К несчастью, распроклятая политика даже на прекрасную поэзию набрасывает прозаический покров. К черту министров, президентов, палату, если во Франции будет хотя бы один поэт, способный волновать сердца! История доказывает, что политика относится к области случайного и преходящего. Я же повторяю вслед за Гёте: "Ничто из того, что делает нас счастливыми, не иллюзорно"».
20
Александр Дюма-отец поддержал Жюля. Он увидел в нем поэта. Он увидел в нем драматурга. Всё, хватит! Никаких больше стишков! Театр — вот дело жизни. Жестокая кузина Каролина Тронсон (он так и не смог ее забыть) права: все эти стишки никому не интересны, пусть даже некоторые, как песенка «Марсовые», становились популярными. Ненадолго, к сожалению. В сущности, это даже не поэзия. Надо искать что-то новое, необыкновенное! Мэтру Пьеру Верну, встревоженному все новыми и новыми литературными знакомствами сына и его всепоглощающим интересом к литературе (явно мешающим учебе), Жюль ответил так (24 января 1849 года): «Спасибо тебе за добрые советы, но я ведь не отступаю от указанной тобой стези. Я сам разобрался в том, что хорошо, а что плохо, что принять, а что отвергнуть в артистических кружках, название которых пугает тебя больше, чем они того заслуживают… В будущий вторник я сдаю, наконец, экзамен, хотя, признаюсь, от занятий у меня голова идет кругом. Экзамен я, конечно, выдержу, хотя заранее ручаться нельзя. Я все время работаю, я много работаю, потому что хочу как можно скорее получить степень лиценциата… К августу я должен представить диссертацию, потом буду принят в адвокатуру… — О возвращении в Нант, в контору отца, Жюль и думать не желает. — Тебе самому хорошо известно, как влечет Париж. Ты жил в Париже и прекрасно понимаешь, что я предпочел бы поселиться именно здесь, а не в провинции. Почему? Да потому, что в Париже я не жалею о Нанте, а вот в Нанте буду жалеть о Париже…» И подводил отца к главному: «Если бы после всех моих литературных упражнений я решился бы, наконец, на более серьезную попытку, пусть даже в порядке дополнительного занятия, пусть даже в порядке занятий, не отвлекающих от учебы, и вдруг достиг бы успехов, согласись, ты первый бы мною гордился». |
