Бальзак? Нравы, описанные им, отвратительны.

Александр Дюма-отец? О да, конечно! «Мюрат словесности!»

К своему учителю Жюль Верн проявил все-таки некоторую снисходительность.

«Александр Дюма-отец был увлекательным рассказчиком. Щедрая природа позволила ему без ущерба для себя растрачивать свой талант, ум, красноречие, пыл, задор, свою физическую силу. Он без всякой пощады попирал Францию, Испанию, Италию, берега Рейна, Швейцарию, Алжир, Кавказ! Наверное, он написал бы и четырехтысячный свой том, если бы не отравился в расцвете лет блюдом, которое сам изобрел».

В лихом романе Жюля Верна досталось всем и каждому.

Жюль Жанен — «критик, сочинявший латинские стихи на полях газет».

Гозлан — «гусарский капитан».

Проспер Мериме — «генерал от прихожей».

Сент-Бёв — «помощник военного интенданта».

Араго — «ученый офицер саперных войск, сумевший устроиться так, что все простили ему его ученость».

Луи Вейо — «самый непоколебимый приверженец Римской церкви». Однако, к великому своему изумлению, он умер отлученным.

И вообще все эти Ассолланы, Флоберы, Бодлеры, Парадоли, Шолли — всего лишь молодчики, на которых волей-неволей приходилось обращать внимание, потому что «они постоянно стремились палить вам по ногам».

9

Этцель не мог принять таких оценок.

Для него Виктор Гюго, Оноре де Бальзак, Жорж Санд, Альфред Мюссе были его близкими друзьями. Он издавал их труды, он спорил с ними, пил вино, обсуждал новости. Он никак не мог согласиться с оценками Жюля Верна. Они его возмущали. Что за нелепые неологизмы?! — негодовал Этцель. — «Торчат, как шлагбаумы, походят на словечки Фурье».

Что за диалоги?! — «Неестественно длинные, они везде кажутся нарочитыми. Может, мой друг, такой прием прошел бы у Дюма, но у Вас это не получается».

А стиль? — «Журналистика самого низкого пошиба».

А герои? — «Этот Мишель Дюфренуа с его стихами — просто глупый индюк».

А обзор литературы XIX века? — «Я нахожу его злым, наивным и необдуманным».

Главный герой — глуп, тетка героя — пародийно практична, дядя — вызывающе алчен.

«Не роман, а водевиль для провинциальной сцены!»

Сравнение с водевилем добило Жюля Верна. Ведь он писал о другом.

Он вкладывал в роман всю душу. Роман должен был стать истинным откровением.

«Мишель поднимался выше и выше, пока за кипарисами неожиданно не открылся Париж. Вдали — Мон-Валерьен, направо — Монмартр, все еще ожидавший своего Парфенона, который афиняне обязательно воздвигли бы на этом акрополе, налево — Пантеон, собор Парижской Богоматери, Святая Часовня, Инвалиды, а еще дальше — маяк Гренельского порта, вздымавший свой острый шпиль на высоту пятисот футов. Широко громоздились сотни тысяч домов, торчали окутанные дымом трубы десяти тысяч заводов. А прямо под ногами раскинулось нижнее кладбище. Сверху скопления могил выглядели небольшими городами со своими улицами, площадями, домами, вывесками, церквями и соборами — последними пристанищами самых тщеславных. И над ними высоко раскачивались несущие громоотводы, воздушные шары, лишавшие молнию любого шанса поразить беззащитные дома. Мишель ощутил страстное желание обрезать канаты, удерживавшие линию воздушных шаров, и открыть город все сметающему на пути огненному потопу.

— О Париж! — вскричал он, полный гнева и отчаяния.

— О Люси, — прошептал он, теряя сознание и падая в снег».