– Но под силу ли Ласточке такой путь? – спросила Жюли.

Он улыбнулся с нежностью, словно это лошадь смотрела на него.

– Пойдёт тихонько, в своём темпе. После Ле-Мана я сверну с больших дорог, они не для её копыт. То-то будет ей веселье. Что у нас на обед?

– Бифштекс, салат, сыр, фрукты. Сходишь за хлебцами? Я про них забыла.

Она проводила его взглядом до двери. «Толстые белые нити в усах и нос всё больше… Вот так и начинается конец, даже у Карнейянов…»

Сначала они ели молча. После нескольких кратких, словно протокольных вопросов Жюли спросила:

– По крайней мере, эта продажа выводит тебя из затруднений?

– На какое-то время, – ответил Леон.

Он поставил разогревать бифштекс и проявил ответную учтивость.

– Ну как бедняга Эспиван, всё в агонии?

– Спасибо, неплохо, – сказала Жюли. – Напомни мне поговорить о нём после обеда.

Карнейян, с разрешения Жюли, обедал без пиджака и безмятежно потягивал красное вино невысокого качества, чёрное в свете лампы.

– Но, – сказала вдруг Жюли, – если ты сам переправляешь своё хозяйство в Карнейян, это не значит, что ты собираешься там остаться?

– Не знаю, – сказал он.

Уклончивый ответ не удовлетворил Жюли. Лиловая ночь, сомкнувшаяся над Парижем, заставила её ощутить близость осени и страх перед исчезновением блондина с длинной лисьей мордой, созданного по её подобию, который серьёзно смотрел в тарелку и расправлялся с угощением руками крестьянина и жестами светского человека.

– Сливы – настоящий ренклод, – сказал он. – Очень недурны.

– Скажи, Леон, так когда ты рассчитываешь выехать?

– Тебе это интересно? Ровно через неделю.

– Так скоро?

Он смотрел на сестру сквозь дым сигареты, которая никак не раскуривалась.

– Это не рано, – сказал он. – Ночи уже становятся длинными. Зато днём будет прохладнее.

– Да… Помнишь, как мы ездили в Кабур, с той моей красивой рыжей кобылой?

– И с Эспиваном, о котором ты забыла упомянуть. Этот маленький подвиг быстро его утомил.

– Да… Значит, ты уже всё решил?

– Если, конечно, в этот день камни с неба не посыплются.

– Да… У тебя есть какие-нибудь известия из Карнейяна? Какая там погода?

– Прекрасная.

Жюли не решилась больше расспрашивать. У неё, однако, вертелись на языке десятки вопросов о нижней зале, о голубой комнате, о трех фазанах на птичьем дворе, о лошадях и даже о Карнейяне-отце. Её тело, охваченное странной слабостью, жаждало лежбища в сене, прямо в стогу, послеполуденного оцепенения на рассыпчатой и золотистой земле… Она вскочила.

– Сиди, я пойду сварю кофе. Уберёшь пока со стола? Когда она вернулась с коричневым кофейником, карточный столик был сервирован – разглаженная скатерть, чашки, бокалы для виски и водки, сигареты. Жюли одобрительно присвистнула. Прежде чем усесться, она сходила достать из шкатулки лист с гербовой маркой и положила его перед братом.

– Что ты об этом думаешь?

Он не спеша прочёл и, прежде чем отложить бумагу, посмотрел марку на свет.

– Я думаю, что ты её сохранила. Это уже кое-что. Но в остальном – не думаю, чтоб эта бумага представляла какой-либо интерес. Почему ты мне её показываешь?

– Но ты мне сам… Это же ты мне сказал, что чуешь большие деньги, которые Эспиван…

Карнейян перебил:

– Я имел в виду его смерть, а не долю, которую можно было бы получить при его жизни.