|
Все мы являемся чем-то, но и чем-то еще, порой даже чем-то противоположным. Подобно электронным облакам, люди туманны, их образ расплывчат. И Бланес не был исключением. Когда она познакомилась с ним на занятиях в университете Алигьери, ей показалось, что это глупый сексист или до болезненности застенчивый человек. В первое время совместной работы на Нью-Нельсоне ей стало казаться, что он просто не обращает на нее никакого внимания. Тогда она решила, что проблема в ней, в ее извечной привычке ожидать, что все профессора-мужчины будут относиться к ней как-то по-особенному не только потому, что она умна (и даже очень умна), а потому что она красива (и даже очень красива), и она знала свои достоинства и привыкла пускать их в дело с пользой для себя. Но теперь она столкнулась с человеком, который, казалось, говорил: «Мне плевать на твою проницательность в геометрии и оригинальные методы интегрирования, а также на твои ноги, шорты и на то, что ты иногда носишь бюстгальтер, а иногда нет».
По прошествии некоторого времени мнение Элисы изменилось, и она поняла, что он все-таки обращал на нее внимание. Что хоть он и смотрел на нее своими всегда прищуренными глазами Роберта Митчема так, как будто вот-вот заснет, при этом он ни на грамм не спал. Что, когда она возвращалась с пляжа почти голая и встречалась с ним в коридорах корпуса, он, конечно, бросал на нее свойственные мужчине взгляды, и эти взгляды были даже более пылкими, чем у Марини (которые и сами были довольно горячими), и уж куда более пылкими, чем у Крейга (их почти не было). Но она подозревала, что разум Бланеса, как и у нее, блуждал по другим вселенным, и что он думает о ней то же самое. Иногда ей казалось, что, может быть, все бы решилось, если бы они когда-нибудь переспали. Она себе представляла это так: стоят они оба нагишом и смотрят друг на друга, ничего больше не делая. Так проходит несколько минут, а потом вдруг он говорит удивленно: «Слушай… ты правда не против, чтобы я к тебе прикоснулся?» А она отвечает с неменьшим удивлением: «А ты что, хотел ко мне прикоснуться?» — Подождем, пока закончит Серджио, — сказал он и продолжил играть Баха, поглаживая пальцами клавиши — только их он и поглаживал. Бланес хотел взять обе пробы света, «юрскую» и «иерусалимскую», в один день, потому что географическое место исследований было приблизительно тем же самым. Но Марини и Валенте, как уже было раньше, задерживались с расчетами, так что оставалось только ждать. Поскольку делать пока было нечего, Элиса стала придумывать себе мелкие занятия, включая написание электронного сообщения, которое она должна была отправить матери на следующий день (само собой, после прохождения обычных фильтров цензуры). Потом она принялась вспоминать то утро в начале августа, полтора месяца назад, когда она показала Бланесу первый результат, тоже прервав его концерт, и все мучения, которые пережила после этого и от которых ее спасла Надя. Как раз в те дни произошла самая неприятная встреча с Валенте, и Элиса, как ей казалось, поняла, насколько болезненно Шарп воспринимал свое вечное второе место в их мнимом «забеге», в котором они оба (по его единоличному желанию) мерялись силами. Смешно, но в тот раз и у нее, и у Валенте результаты вышли ошибочными. Теперь все будет иначе. Она была убеждена, что в этот раз попала в точку. И тут она не ошиблась. Еще она думала, что, если ее расчеты окажутся верными, она станет самым счастливым человеком на земле. А вот в этом она ошиблась. Совершенно ошиблась.
Предыдущий месяц, конечно, был для Валенте Шарпа не лучшим. Элиса практически не видела его на станции, даже в лаборатории Зильберга, где он якобы работал. Но она точно знала, что работать он работает. Иной раз, когда ей нужно было что-то ему сказать, она находила его в комнате: он сидел на кровати, что-то клацал на ноутбуке и был столь поглощен этим занятием, что она была даже почти склонна считать его (как это он тогда говорил?) «родственной душой». |
