А вокруг было много прекрасных женщин. Взрослых женщин. Ну, понимаете, больших, взрослых женщин. Я же не мог различать их по возрастам. В смысле, девятнадцать-двадцать пять или тридцать два года. Они были взрослыми и прекрасными. Они брали меня на руки, сажали к себе на колени, гладили меня по голове… прекрасные женщины.

А еще потом у меня появилось несколько фотографий, на которых были голые женщины. И я уже был чуть-чуть больше. И туловище мое стало больше и намекало сильнее. И эти женщины тоже были прекрасными. Я рассматривал их… эти фотографии, каждый миллиметр. Но понятнее не становилось. И вроде все было видно…, и все равно непонятно… И мне тоже хотелось найти этих женщин ранеными, или замерзающими, или больными, или в какой-нибудь ужасной ситуации… и спасти, выходить, выручить. И быть вознагражденным самым чудесным образом… И в каком направлении и какого свойства будет эта награда, я уже догадывался. Но как это будет практически — было для меня самой животрепещущей тайной.

Эти прекрасные женщины с этих фотографий… я таких не встречал, я не видел таких ни на улице, ни в магазинах, и даже на пляже таких не видел. Они были лучше, они были иностранные и прекрасные. Иностранные певицы, те, о которых я не знал,…как они выглядят, пели мне голосами этих женщин… с этих фотографий. Они были спрятаны в самом потайном месте, и я иногда, соблюдая все предосторожности, приходил посмотреть на них. Я запомнил не только их голые тела, но и их красивые лица, и прически, и позы. До сих пор считаю, что они прекрасны. И мне не повстречались такие женщины. И они до сих пор поют мне прекрасными голосами. И я иногда их слышу.

Когда из меня не торчат железнодорожники, солдаты, самолеты и те шнурки,… я иногда отчетливо слышу их голоса, они поют у меня в голове… для Меня.

И что вообще происходит с фотографиями? Вот смотришь на фотографию пятнадцатилетней давности, там люди, которые просто стали старше на пятнадцать лет… сейчас. Там же, внутри фотографии, обычный момент жизни, то есть до этого момента была обычная жизнь, потом все замерли, посмотрели в фотоаппарат…, и опять пошла обычная жизнь. Но за эти пятнадцать лет там все стало значительнее, на фотографии.

Вот, к примеру, мне нравится Мэрилин Монро. Очень нравится! Не как актриса, я не очень понимаю, какая она актриса. Она мне вообще — нравится…, на нее смотреть. А что с ней произойдет в следующем веке? В смысле, когда она станет женщиной прошлого века… И все эти фотографии, на которых она такая красивая, станут не просто фотографиями, а,…как бы вот, документами…, или… документальными свидетельствами… прошлого века. И будет ли она мне так же нравиться или нет — я не знаю. Хотя она умерла до того, как я родился. Вот она умерла до того, как я родился, а мы с ней жили в одном веке.

А я смотрю кино, в котором она играла, или вообще кино того времени и не могу себе представить, что в том мире, в том времени, когда снималось это кино, был такой же воздух, мухи летали, была пыль в воздухе, и воздух был вот такой, неплотный. (Машет рукой.) Там же, в этих фильмах, воздух более плотный, цвета такие, или вообще — все черно-белое и значительное. Я уж не говорю про немое кино, где вообще воздух состоит из царапинок и всяких крупинок на кинопленке, там все еще плотнее, туда вообще не прорубиться.

А картины великих фламандцев! Как мы их видим? Либо мы покупаем дорогую книгу, с хорошими репродукциями. С почтением к большой цене открываем эту книгу…, а книга так пахнет…, дорогая…, а там картины фламандцев. Или смотрим передачу про какую-нибудь картинную галерею, и показывают картины …этих фламандцев, и обязательно какая-нибудь скрипичная музыка играет, чтобы подчеркнуть, что это классика… Фламандцы!

А на картине нарисовано…, мы видим канал, покрытый льдом, какие-то холмы, деревья без листьев, трава торчит из снега, домики… А по льду, на канале, катаются на коньках люди.