И отвернулась к огромному зеркалу, в котором отражалась комната с таким же огромным диваном, креслами, зеркальным шкафом. Одни встречают утро на алтайской вершине, другие изучают мир в столичных зеркалах. Все-таки зря мы пианино продали, подумал Салтыков, рассматривая дочь, она бы сейчас ставила на него синтезатор. Одновременно, боковым зрением, он видел нежные розы за окном своего кабинета и поблескивающую воду реки.

«Папа, мне кумач нужен».

«Какой еще кумач?»

«Ну, красная бумажная ткань. Пионерские галстуки из нее кроят».

«В чем проблема? Не понимаю. Ты же в Москве. Позвони Собянину».

«С ума сошел! — она засмеялась и выгнула красивое бедро перед зеркалом. — С тебя толку… Маму попрошу… — Она вытянулась, как пионерка, перед зеркалом. — Узкая юбка-карандаш с завышенной талией, а? Как тебе? И черные лодочки с открытыми пальчиками…»

Он спросил:

«Зачем тебе кумач?»

«Пока не знаю. Может, и не понадобится».

И повернула красивую головку влево, потом вправо.

«Или красный педикюр, а? И маленький шейный платочек, под леопарда? Ну, папа! Я сперва думала — белая летящая юбка чуть ниже колен и топ-корсет в стиле пин-ап черный в белый горох, а? И черные босоножки на двух лямочках, это заводит. И долой клатч! Никаких клатчей! Сколько можно! Я придумала, папа. Упадешь, что я придумала! Вместо клатча — книжку! Он точно в обморок упадет. — Салтыков с немым сожалением увидел валяющееся на полу первое чудесное издание „Котика Летаева“. — Ты его не знаешь. Он в космос летает, как ты на свои совещания. Я вас познакомлю. Такой эстет, что его сложностью нужно брать и интересностью деталей».

Ряд волшебных изменений… Ну да, он это уже слышал в дороге.

С рукавов — молнии, как гроздья… кашемировое пальто песочного цвета… белый шарф оттеняет смуглое лицо… И сладкий апофеоз: гуськом маршируют доминирующие самцы…

9

— Ну, Салтыков.

Он обернулся и увидел орихалковые дреды.

Это цвет у косичек был такой — чудесный, орихалковый.

А потом глаза — непоправимо голубые, и чудесные загнутые вверх реснички, восторженно взлетающие даже перед бывшим мужем. Мерцанова всегда была как тургеневский пейзаж, вот только девушкой тургеневской никогда не бывала, скорее, явлением природы. «Все учишься? — засмеялась она, радуясь произведенному впечатлению. — Зачем? Ты же давно все знаешь».

Даже Овсяников иногда Мерцанову ненавидел.

«Барышня хорошенькая, играет на разных инструментах, поет, обращение свободное». Но Овсяникову всегда и всего было мало, даже ненависти. Перед спектаклем он объявлял: «Играть только собственными голосами. Как произносите, так и должно звучать». Вот актрисы и ломали голоса, только у Мерцановой не всегда получалось произнести по-народному «чево» (играли Островского) в нужной тональности. Зато олбанским Мерцанова овладела с первой же репетиции. «Фрики! Флудеры!» — хохотала в глаза партнерам. «Косил косой косой косой косарь с косой!». Главный партнер (Карандышев — по Островскому) в этом словесном разнотравье терялся. В итоге вместо сближения (как, впрочем, и у Островского) между Карандышевым и Ларисой (Мерцанова) росли и множились многия обиды.

«Косил косой косой косой косарь с косой».

Карандышев был вне себя: «Зачем вы меня попрекаете?».

Похоже, он был не прочь объясниться, но Лариса слушать ничего не желала. «Жель ебрило!» И все! Достаточно с Карандышева. Ему и осталось переспрашивать жалобно: «Чево?» В пьесе Островского Лариса терпеливо призывала будущего мужа к состраданию: «Вы же видите, я стою на распутье; поддержите меня, мне нужно ободрение, сочувствие; отнеситесь ко мне нежно, с лаской».