А бритый поэт радовался разговору.

Света, Юля и Маринка — еще раз перечислил он своих девушек.

Робкие, нежные, но мозг, суки, сосут мощно, как древесные корни.

Указал на бабку в черном. «Во, глядь!» Бабка шла по обочине и вела за собой на веревке корову, тоже в черном. В смысле, корова тоже была черная. У коровы тяжело ходили бока. Переступала раздвоенными копытами, пускала стеклянную слюну с толстых пористых губ. Совсем как две сестры. «Вот обрасту перьями и улечу!» — восхищенно качал головой поэт.

4

Обедали в стойбище онкилонов на озере Ая.

Прохладное кафе с террасой, выходящей прямо на воду.

На берегу сотни молодых людей — и онкилоны и выпестыши перемешались.

Салтыков глаз отвести не мог. Если уж рубашка, то под кардиган, под жакет, никаких этих вышивок, стразов, перфорации. «Бу-га-га!» Пестрые принты, электрические цвета. «В мемориз!» Ценители, из одной зоны перемещающиеся в другую, боящиеся упустить хоть что-нибудь из новинок обожаемых мастеров. «Жжошь как агнимьот». Да и впрямь, почему нужно любить родину только в цеху или в тиши кабинетов, — у высоких костров она ничуть не печальней. Вон как взлетают искры даже при светлом дне. Лодки, синее небо, оранжевые беседки. Купальники неонового цвета, царские пуговицы с блеском, огромное табло:

137…

112…

И плакат на стене бревенчатого флигеля: «Долой салтыковщину!»

Тут уже чувствовалась определенная драматургия.

«А вы чего ждете от идущего голосования?»

Рябов ответил не задумываясь:

«Свободы!»

«Свободы от чего?»

«От прошлого, конечно».

«В каком смысле?»

«Да в самом прямом! Нам в классике холодно. Мы к живой жизни тянемся, а нам все толкуют и толкуют про мертвецов. Проект Закона о защите прошлого, он тоже выдвинут живыми мертвецами. Надоело! Пусть Кистеперый и его компания без нас вдыхают свою классическую плесень. Как хороши, видите ли, были розы! Год Тургенева объявили! А розы-то вот именно — были. Я такие даже Юле не подарю. Мы знаем, чего хотим. Приравняйте литературу прошлого к обычным богатствам земных недр, вот наше требование. Богатства земных недр должны принадлежать всем и каждому. А то — дворяне, попы, партийные работники. Нет, я понимаю, они тоже мутили воду, но нам-то к чему?» — поэт повел мощным плечом, и Салтыков отчетливо различил окончания строк, выбегающих из-под майки-алкоголички, — вполне не циркульных, даже плесенью отдающих.

«Лишь за гранью сновиденья… Воскресают вдруг на миг… жизни прожитой мученья… и мечты далекой лик…» — восстановил по памяти Салтыков. Неужели цареубийцы впрямь нравятся онкилонам?

«Наверное, еще и прозу пишете?»

Бритый поэт даже рассмеялся от удовольствия.

«А сюжеты где берете? Придумываете? Подслушиваете знакомых?»

«Да ну! Знакомых! — рассмеялся поэт. — Знакомые как раз чепуху несут. Все сюжеты давно изобретены, все герои давно расчислены. Черпай из прошлого, вскрывай прошлое, на то и формировались в недрах земли и общества нефть, уголь, алмазы, литература. Ну, вспомните, чем там, в прошлом работали? Гусиным пером, перьевой ручкой, цанговым карандашом, пишущей машинкой, а наработали на века. Почему же теперь этим не пользоваться? Вот задумывались, для чего в АлтЦИК едет этот чиновник? Ну, я про Салтыкова, про Кистеперого. По глазам вижу, что не задумывались.