|
Если я нажму кнопку «ДОЧЬ», я не желаю видеть дочь Джеральда Хеммингза, его дочь. Я не желаю смотреть на детские фотографии Джулии Хеммингз. Я не хочу, чтобы их банк памяти стал моим. Если я нажму кнопку «ДОЧЬ», мне нужно, чтобы перед моим мысленным взором возникла Джоанна в полном цвете, в двадцать раз больше, чем в жизни, смеющаяся, набивающая рот кукурузными хлопьями, падающая и разбивающая себе губу в три года. Джоанна моя дочь…
А когда я нажму кнопку «Домашнее животное», я не желаю, чтобы появлялись золотые рыбки Джулии, которых я видел у нее в комнате, комнате маленькой девочки, которая не была моей дочерью, но которая того гляди станет ею, моей падчерицей или как это там называется, как только я введу новые данные в компьютер, — нет! Когда я нажимаю кнопку «Домашнее животное», я хочу увидеть морду Себастьяна и его изумительные ирландские глаза. Я хочу вспомнить все его трюки — то, как он подкрадывался к ящерицам, как будто они были динозаврами, и то, как подергивались кончики его ушей, когда он слушал современный джаз…
— Мистер Хоуп?
Я посмотрел на открывшуюся дверь. Доктор Ресслер все еще держался за ручку. Ему не было необходимости что-либо говорить. Как только я взглянул на его лицо, я понял, что Себастьян мертв.
У него действительно не было шансов.
Доктор Ресслер был вынужден сразу же приступить к операции. Для того, чтобы Себастьян снова начал нормально дышать, между легкими и ребрами у него должно было быть пространство; значит, следовало немедленно зашить грудную клетку. Но это не исчерпывало проблем. Сломанное ребро проткнуло одно из легких. Тазовые кости были переломаны, диафрагма между грудной клеткой и животом была разорвана. Доктор Ресслер сообщил нам, что он предпочел бы сначала ввести ему большую дозу кортизона, чтобы улучшить его состояние и выдержать двадцать четыре часа перед операцией. Но такой возможности не было, и Себастьяна сразу же перенесли в операционную.
Доктор Ресслер принес свои соболезнования. Он сказал, что Себастьян был замечательным котом, он сразу его запомнил. Доктор Ресслер добавил, что он сделал все, что мог. Его лицо было в поту. На халате виднелись пятна крови. Он еще раз повторил, что очень сожалеет, потом извинился и покинул приемную. Медсестра отвела меня в сторону и спросила, что я собираюсь делать с трупом. Она добавила, что один мужчина регулярно приезжает и забирает трупы животных, чтобы похоронить. Он отвозит их в Пальметт, продолжала она, и выполняет эту работу хорошо. Еще она добавила, что некоторые предпочитают животных кремировать, но это очень дорого. Большинство же хозяев забирают животных с собой, сказала она, и хоронят их сами. Я сказал ей, что мы тоже хотели бы забрать Себастьяна с собой. Она прошла в дверь и не которое время отсутствовала. Когда она вернулась, в руках у нее был пластиковый мешок с тем, что осталось от Себастьяна. Она сообщила мне, что мешок водонепроницаем. Я отнес его в машину, положил его на заднее сиденье и вспомнил живого Себастьяна, царственно растянувшегося на заднем сиденье. Вспомнил, как я спросил его: «Эй, Себастьян, ты что там делаешь, а?» — и Себастьян подмигнул в ответ.
Мы с Джоанной долго молчали, а когда наконец заговорили, то не о Себастьяне. По крайней мере, не сразу.
Моя дочь рассказала мне, что она взвешивалась сегодня утром и обнаружила, что набрала лишних три фунта. Она снова толстеет. И не может понять почему, ведь она так тщательно соблюдает диету! Я сказал, что она вовсе не толстеет. Она высокая девочка и все еще растет…
— Право же, дорогая, ты совсем не толстеешь. Я бы тебе сказал, если бы это было так.
— Не такая уж я высокая, — возразила Джоанна. — Кристал гораздо, выше меня, а весит на шесть фунтов меньше.
— Кристал — кожа да кости.
— Папа, у нее прекрасная фигура. |