Калла в этом сомневается. Но вслух не говорит, решив не тратить слова попусту.

Дойдя до конца вестибюля – осторожно, чтобы не сработала какая-нибудь ловушка, – Калла попадает в просторный зал, потолок которого почти касается ее макушки, словно это какое-то подземелье, а не вход в величественный дворец. Что же это все-таки такое? Первоначальный Дворец Неба был разрушен в войну, но располагался он не здесь, а где-то у реки Цзиньцзы.

Проем в другом конце зала ведет к винтовой лестнице. Калла кивает Антону, подавая сигнал скорее подниматься.

– Подожди, – отзывается он, все еще стоя на пороге зала и неотрывно глядя на декоративную роспись, покрывающую ту стену, которая короче. – Посмотри сюда.

– Антон, у нас нет времени…

– Есть. По-твоему, на что это похоже?

Да какого ж хрена. Калла широкими шагами возвращается к нему, вглядывается в темноту. Глаза различают расписные панели в тусклых тонах, происходящее на которых, видимо, надо рассматривать справа налево. Бордюры панелей размыты, они словно сливаются одна с другой, привлекая ее внимание сначала к сцене коронации, затем – битвы, за которой следует изображение башни на вершине горы. Такой же башни, какие венчают этот самый дворец, где они сейчас находятся.

– На любую другую историческую настенную роспись, – прямо говорит она. – Рождение, война, смерть. Да здравствует правитель и так далее и тому подобное.

Антона ее равнодушие не обижает. Он прикладывает ладонь к стене, разглядывая ее почти благоговейно.

– Принцесса, – тихо шепчет он, – ты повсюду.

Снизу под росписью вытянут в одну строчку текст – опять на давно устаревшем талиньском. Почти весь его Калла воспринимает как тарабарщину. Почти весь – кроме имен, потому что те не изменились в отличие от остального языка.

«Толэйми, Толэйми, Толэйми» повторяется снова и снова.

– Я не понимаю ничего из этого, – говорит Калла. – То же имя было над входом во дворец. Талинь никогда не владел приграничьем. Даже Жиньцунь завоевали лишь пятнадцать лет назад, как же тогда здесь умудрились возвести дворец?

– Вот это и пытаются объяснить – видишь? – Антон указывает на первую панель. – Рождение. Трое детей.

На стене изображены три спеленутых младенца с золотыми коронами, парящими над головами. Калла всегда ненавидела уроки истории искусств. После войны сохранилось искусство, выражение идей которому никак не давалось, а толкования наставников Каллы никогда не бывали понятными интуитивно.

Антон указывает на вторую панель.

– Битва. – Он делает паузу. – Гражданская война?

На панели сражающиеся стороны в одежде одних и тех же цветов. В сущности, расшифровать смысл этой росписи вроде бы нетрудно. Река протекает посередине, разделяя боевые порядки. Калла наклоняется и присматривается.

– По-моему, это река Цзиньцзы.

Антон хмурится:

– Да быть того не может. И что же за битва здесь нарисована?

Логично было бы предположить только, что какая-нибудь из битв в войне с Сыца. На следующей панели толпы народа слушают, как правитель обращается к ним с балкона. Само здание похоже… вообще-то, на Дворец Единства.

– А вот и печать.

Калла вздрагивает, часто заморгав. Она ощущает особенную вспышку узнавания: воспоминания накладываются на увиденное, словно она здесь уже бывала, стояла на этом полу, слышала те же слова. На самом деле не бывала. Она точно знает. Тем не менее она вздрагивает всем телом, проследив взгляд Антона и обнаружив маленький знакомый рисунок, парящий над головой правителя, обращающегося к подданным.