— Гаденыша я, конечно же, все равно посадил. Правда, ненадолго. Он теперь большой бизнесмен. За все мне очень благодарен. Если б не сел тогда, точно пропал бы. Как Машка с Дашкой. Машуля вечно в истории плохие влипала, еще с детства. У нее еще с детского сада шрам такой маленький на левой скуле остался — с мальчишкой подралась. А в начале девяностых она связалась с дурной компанией, уехала в Латинскую Америку и попала там в бордель. Родители ее потом выкупили, но назад Маша так и не вернулась. А Дашка сторчалась. Даже у меня деньги на дозу занимала. Выглядела она в свои тридцать на все пятьдесят. Это притом, что раньше красавицей смотрелась, какой ни на одной обложке не увидишь. Посмеялась над ней судьба. Жалко девку. Если Бог наказал, то уж больно жестоко. Однажды после очередной ссоры мать ее посадила под домашний арест. Ссоры у них часто бывали, замучилась она с Дашулей. Ушла мать в магазин. Возвращается домой, а у них перед подъездом народ толпится, «скорая» стоит. Выбросилась Даша из окна. Разбилась насмерть.

— Зачем ты мне все это рассказываешь? Перетряхиваешь на меня свою грязь. Хорош государев человек, слуга добра — взяточник, похотливый развратник, наркоман. Зачем душу свою передо мной выворачиваешь?

— Эх, Следак! Я уже раз сто покаялся. Молодой, глупый, горячий, с кем не бывает? Просто к слову о двойняшках пришлось, да и кому еще такую историю расскажешь? Чистый компромат. Тебе все равно никто не поверит, а поделиться-то хочется. Ты ж писатель, ты меня, как никто, понимать должен.

— Никакой я не писатель! Это ты, Аркаша, сказочник! Все путаешь меня, хочешь мозг мне взорвать.

— Писатель-писатель, вон какую сказку про вампиров да про демонов выдумал! А еще мне очень твоя повесть одна понравилась — «Рудимент» называется, одна из тех, что ты под псевдонимом Белкин опубликовал. Очень милое описание одного дня из жизни петербургского участкового милиционера по имени Рудольф. На мой взгляд, вот он — первоисточник твоих историй про Димона и Барона. Мерзкий, конечно, тип нарисован. Рыжее плешивое создание с рыхлым помятым лицом, при любой возможности хватающееся за бутылку с пивом, с самого начала вызвало у меня раздражение и неприятие своей карикатурностью. Все-то нехорошо у несчастного милиционера. Начиная с дурацкого имени, нелюбимой работы и такой же нелюбимой злой жены, которая частенько не пускает его домой, так что ему приходится устраивать скандалы со стрельбой у закрытой двери, а потом сворачиваться у нее же калачиком, пока супруга не смилостивится и не впустит в квартиру. И заканчивая разваливающимся здоровьем: тут тебе и импотенция как плата за армейские будни на ликвидации чернобыльской аварии, и постоянная боль в спине в области лопаток, которую не унять никакими лекарствами, а врачи не могут сказать, в чем дело. Поэтому мент Рудик и смотрит на мир больными волчьими глазами. Поэтому и день его состоит из полной мерзости, в чем бы он ни участвовал. Участковый — от слова «участие». Это ты, Следак-Белкин, так дурацкий лозунг обыграл?

— Я уже сто раз тебе говорил, что ничего про книги, о которых ты говоришь, не помню.

— Не беда. Напомню. Только что не без удовольствия прочитал. Хотя сначала я думал, что это очередной пасквиль на нашу доблестную милицию, а я этот жанр терпеть ненавижу. Только самый ленивый пейсатель еще нашего милиционера не пнул! Штамп на штампе составляет день из жизни участкового Рудольфа. Участок его расположился в самом центре Петербурга — от улицы Марата до Фонтанки с Аничковым мостом, где стоят кони скульптора Клодта с вечно надраенными яйцами.