– Левка… Как ты, а?!

– Жжется… – тихо пожаловался парнишка. Его взгляд стремительно заволакивался светлой дымкой.

– Погодь, слышь! Ты это… ты погодь, а?

Сильные пальцы кузнеца схватились за горящую стрелу и, переломив ее посредине, сдернули с обломка древка горящую паклю. В воздухе пахнуло паленым мясом, но кузнец, не обращая внимания на свои ожоги, приподнял голову раненого.

– Так как, Левушка? Так не жжется боле?

Но прозрачная дымка уже полностью застила взгляд раненого. Его тело содрогнулось – и, вытянувшись струной, вдруг обмякло, отпустив на волю освобожденную смертью душу.

Из закушенной губы кузнеца вниз по бороде стекла капля крови и запуталась в темно-русых, чуть тронутых сединой курчавинах.

– Так, – тускло сказал кузнец, осторожно кладя голову мертвеца на залитый кровью деревянный настил. – Вот оно как, значица.

И, подхватив из рук прислонившегося к тыну раненого дружинника лук и полупустой колчан, поднялся с коленей и, отбросив мощной дланью ближайшего щитоносца, во весь свой немалый рост возвысился над тыном.

– Вот как оно, значица, – словно заведенный повторял кузнец, одну за другой меча стрелы в плохо видимую за дымовой завесой ордынскую «карусель». – Вот как оно…

Его ноги умело подсекли сзади. Иван грохнулся обратно на колени, но тут же всем телом резко повернулся назад, норовя вслепую ударить обидчика с правой.

Руку кузнеца перехватила другая, не менее сильная рука. Сзади навалилось тяжелое тело, пригнуло книзу. И сразу, коротко свистнув, сквозь то место, где мгновение назад торчала голова Ивана, пронеслись две стрелы с черным оперением и вонзились в поддерживающий крышу столб, сердито дрожа.

– Да кто…?! – рванулся кузнец.

– Помереть, Иван, оно завсегда успеется, – мягко сказал Игнат, продолжая удерживать кузнеца.

Тот рванулся еще раз – и обмяк. Его плечи задрожали.

– Да он… Левка… он мне заместо сына был…

– Парня не вернешь, – так же мягко продолжал увещевать Игнат. – А ты еще в отместку много ордынских жизней унести сможешь, прежде чем свою отдашь. Помни – нам до прихода подмоги продержаться надобно.

– Ладно, пусти уж, – выдавил из себя кузнец, вставая.

Игнат отпустил.

– Спасибо, – буркнул Иван, пряча глаза.

– Да ладно, нешто мы без понятия.

Щитоносец, отброшенный кузнецовой рукой, потирал плечо – об столб приложился.

– Ты это… не серчай, парень, – повинился Иван. Над головой снова свистнула горящая стрела.

Прочертив черный след, стрела воткнулась в крышу ближайшей избы, крытую обледенелым мехом, и погасла, шипя, словно разъяренная змея.

– Бывает, – кривясь, ответил витязь. – Щит подержи пока – плечо отсохло. Ну и ручища у тебя!

– Давай сюда.

Кузнец отложил лук и пустой колчан и умело вздел на руку щит – как-никак, сам умбон ковал да по краям оковку делал, а своя ноша, известно, не тянет. Да и лучшее средство от горя и мыслей – окунуться по маковку в горячку битвы, чтоб одно сидело в голове – бей!

Подхватив из лежащего у ног джида сулицу, Иван широко размахнулся, собираясь метнуть кованную своею рукою смерть туда, в копошащуюся в дыму человечью массу… как вдруг над стеной разнесся мощный глас воеводы:

– Не стреляяааать…!!!!

Дым рассеивался. И там, в паре десятков саженей от дальнего края рва…

– Господи… Да что ж вы делаете, ироды! – выдохнул кто-то над ухом кузнеца.