Неожиданно ключница, менявшая лучины, резко повернулась и подошла к столу.

– Коли так, дозвольте и вдове слово молвить, – сказала она. Глубокий, сильный голос заставил всех повернуться в ее сторону. Строгое лицо высокой, еще нестарой женщины невольно притягивало взгляд своей жутковатой красотой.

– Скажи, Евдокия, – произнес воевода.

Женщина кивнула. В ее глазах странно отразилось пламя лучины, словно в самих глазах вдовы сейчас разгоралось то пламя.

– Понимаю я, что негоже бабе в мужицкие разговоры лезть, да только вряд ли еще когда мне в них встревать придется. Потому как сегодня ордынскими стрелами обоих моих мужиков – мужа и старшего сына – на городских стенах убило. Дите малое у меня на руках осталось, да вот только, видать, не судьба мне его вырастить…

Женщина сверкнула глазами в сторону отца Серафима.

– Что, не даешь благословения, батюшка, на ратный труд мужа и сына моего? – прозвенел ее голос. – Али думаешь, что ежели они мертвые, так и за Русь постоять боле не могут?

Показалось на мгновение, что слова вдовы заполнили помещение и придавили сверху непомерной тяжестью, но не тела – души.

– Молчишь, отец Серафим? – продолжал звенеть голос Евдокии. – А ты не молчи, скажи, чье благословение сильнее будет – твое али мое, вдовье, коли я разрешу снарядить моих героев на последний подвиг?

Священник опустил голову.

– Бог тебе судья, матушка… – сказал он. – Не мне такое решать…

Сказав, встал и вышел за дверь. А вдова, словно сломавшись, вдруг опустилась на край сундука.

– Правду сказал батюшка, – тяжело произнесла она. – Такое лишь нам, вдовам да сиротам убиенных, решать придется. Что ж, воевода, скликай народ, тяжкую думу миром думать будем.

– А чего его скликать-то? – мрачно сказал воевода. – Все здесь, кого ноги держат, никто со стен который день не уходит. Кто не на стенах, те у всходов, подсобляют воям кто чем может.

Ключница поднялась с сундука.

– Тогда пошли, чего высиживать-то?

Все поднялись из-за стола. Последним из горницы выходил Федор Савельевич. У самого выхода бледная, но сильная рука придержала его за рукав.

– Погоди, воевода.

Лицо иберийца белизной было похоже на его бурку. Воевода наклонился к раненому.

– Орда не поверит…

– О чем ты? – не понял воевода. Бескровные губы иберийца с трудом выталкивали слова.

– Степняки не поверят… даже если это будут трупы. Когда они заметят мертвецов… ты спустишь меня.

– Ты что? – отшатнулся Федор Савельевич. – Совсем за нехристя меня принял?

– Я сделаю так… чтобы они поверили.

– Даже не думай! – воскликнул воевода.

– Мне все равно умирать, – устало прошептал Григол. – На той стреле был яд…

Раненый собрался с силами и выпрямился. Его глаза нехорошо сверкнули в полумраке.

– И знай, воевода! – отчетливо произнес он, – что, если ты не выполнишь мою последнюю волю и не дашь мне испить до дна чашу мести, я прокляну и твой народ, и тебя за то, что вы позволили воину сдохнуть от яда, как какой-нибудь поганой крысе!

Воевода выпрямился.

– Ладно, Гриша, – тихо сказал он.