– Ладно, Гриша, – тихо сказал он. – Я выполню твою последнюю волю.

– Хорошо, – сказал ибериец, заворачиваясь в бурку, словно в крылья, сложенные до поры за спиной. – Теперь иди. Там тебя ждут. И позови моих братьев. – Он слабо усмехнулся. – Они помогут мне собраться на мою последнюю ярмарку…

…Ворота воеводина подворья выходили на начало главной улицы города. Почти вся внутренняя часть приступной стены была видна из тех ворот. На стене копошились воины, готовясь к новому штурму – крепили тын, готовили сулицы, проверяли самострелы – да мало ли работы у защитников крепости в промежутках между боями?

Не меньше той работы было и у остальных жителей. Почти весь Козельск был сейчас у подножия стены – на кострах готовилась пища, у ближайших изб, превращенных в лечебницы для раненых, суетились девки с холстинами да пучками трав, кто-то волок на стену корзину веревок с привязанными железными крючьями – штурмовые лестницы цеплять да валить. Четверо бездоспешных мужиков тащили на стену бревно – будет что скинуть на головы ордынцам. У одного была тряпицей перемотана рука у локтя. Мужик морщился, но упорно тащил свою нелегкую ношу, стараясь не отстать от других.

– Слушайте меня, люди добрые! – прокричала ключница.

Ее звонкий голос неожиданно далеко разнесся над площадью.

Люди отрывались от работы и поднимали головы. Мужики, подумав немного, кряхтя, опустили бревно на землю. Народ, перешептываясь, стал подтягиваться к воеводиным воротам – тем более что у тех ворот была не одна вдова, а и те, чьи имена последние дни не сходили с уст каждого и в избах простонародья, и у вечерних воинских костров. Сотни глаз сейчас смотрели на женщину в черном платке.

– Все вы знаете, какое горе у меня случилось? – спросила вдова.

– Знаем, Евдокия. Не у одной тебя ныне оно, – кивнул дед Евсей, протискиваясь вперед и широко крестясь. – Царствие небесное героям, павшим за землю русскую.

Евдокия обвела собравшихся взглядом.

– А скажите, люди. Каждый за себя скажите. Вот ежели случится такое и не минет вас ордынская стрела, и ляжете вы рядом с ними…

Ее палец указал на прикрытых белым полотном мертвецов, лежащих у забора детинца, – отец Серафим как раз заканчивал отпевание, вкладывая в руки усопших малые куски харатьи с текстом разрешительной молитвы…

– …И призовут вас живые, – продолжала вдова, – на последнюю службу для того, чтоб ордынцев поболе числом к их поганым богам отправить и навсегда отвадить ходить на землю русскую, что вы скажете сейчас, пока живы?

Люди переглядывались, пожимали плечами. Нашелся один, кто шепнул:

– Никак у Евдохи разум помутился? – но тут же схлопотал по шапке от соседа.

Дед Евсей и здесь оказался разговорчивее других.

– Странные ты речи ведешь, женщина, – произнес он, прокашлявшись для солидности. – Но из почтения к горю твоему скажу – кажный живой русич завсегда за землю свою биться будет, живота не жалея. И кабы мертвый драться мог – тож дрался бы до последнего, как рязанский витязь Коловрат, что и убитый уже рубился с Ордой, пока его вороги пороками не побили.

– Так. Истинно так. Складно сказал, Евсей, – загудела толпа.

– А коли так, то слушайте меня, люди, – тихо сказала вдова, но каждый услышал. – То, что стрелы у воинов на исходе и что Орду завтра бить уже нечем будет, про то вы знаете?

– Да. Знаем, знаем, – вновь загудела толпа. – Хоть самим на их копья сверху прыгай да зубами грызи окаянных.