Но людям было сейчас не до нее. Может, в другое время кто-то и остановился бы поинтересоваться, что делает в темноте посреди улицы девушка, закутанная до самых глаз в темную шаль, но только не сегодня. Этой ночью у жителей города было по горло иных забот.

Девушка миновала церковь и остановилась у невысокого строения, притулившегося к угловой башне. Строение напоминало сложенный из тяжелых бревен сарай, почти по самую крышу вросший в землю. Из единственного черного отверстия, заменявшего окно, тянуло подвальной сыростью.

Поруб. Тюрьма для своих, преступивших Правду и ожидающих народного суда. И для чужого лихого люда, шалящего на дорогах, ежели кого из супостатов отловить случится.

Немного потоптавшись на месте, девушка наконец решилась. Еще раз для верности оглядевшись по сторонам – вроде не несется никто мимо, и слава те, Господи! – она наклонилась к продуху.

– Дедушка Евсей!.. Дедушка Евсей!.. – позвала еле слышно. Ее голос дрожал и срывался от страха.

Ответом ей было молчание. Лишь громкое сопение слышалось изнутри.

– Дедушка Евсей, ты здесь? – позвала девушка чуть громче.

– Чаво надоть? – раздался из глубины поруба недовольный заспанный голос. – Мало того, что на старости лет должон, как тать, в порубе сидеть, заместо того, чтоб град к обороне готовить, дык ишшо среди ночи спать не дают!

– Дедушка Евсей, это я, Настена.

После непродолжительного кряхтения в отдушине показался глаз. Который тут же округлился от удивления.

– И вправду, Настена! А тебе пошто не спится, стрекоза? Чего среди ночи шастаешь?

Настя смутилась.

– Да я… это… я вам тут поесть принесла. Лепешек, медовухи…

– Хммм… Медовухи, говоришь?

Из глубины поруба послышался звук, который обычно получается при вдумчивом почесывании затылка.

– Медовухи – это хорошо, – сказал дед Евсей, закончив размышлять и чесаться. – Позаботилась о старом знакомце. Воевода-то ишь чего удумал – мне на старости лет татя разбойного сторожить. Аки псу какому. Да ты заходи, коль пришла. Хотя… воевода гневаться будет, что пустил…

– Дак кто ж узнает-то, дедушка Евсей? – обрадовалась Настя. – Мне бы вот еще на татя посмотреть…

Скрипнула приземистая дверь, в проеме нарисовалась сморщенная, словно печеное яблоко, физиономия деда Евсея. На плече у него покоился самострел, заряженный тяжелым боевым болтом.

Дед Евсей хитро ухмыльнулся.

– А, вот оно что! Любопытство разобрало? Ну, заходи, любуйся. Надо сказать, мужик видный…

Лицо Насти вспыхнуло, словно маков цвет. Ноги сами рванулись было бежать от стыда небывалого – осознала наконец, чего натворила, среди ночи к мужику одна притащилась. И не к мужику – к разбойнику! И куда? В поруб!!! Да ежели дед Евсей кому по пьяни ляпнет…

И совсем было уже повернулась Настена, чтобы, бросив узелок, бежать не останавливаясь до самого отчего дома, однако словно тем болтом ударило меж лопаток:

– …жалко будет, ежели поутру воевода прикажет его на осине вздернуть.

– К-как на осине?!

Настена резко повернулась и уставилась на деда круглыми от ужаса глазами.

– Да так, – пожал плечами дед. – Нешто ради татя вече собирать? Пока князь в силу не вошел, заместо князя у нас, сама знаешь, его пестун.