Споро взбежав по всходам, отчего те жалобно заскрипели, он поклонился Федору Савельевичу.

– Дозволь мне, воевода.

Воевода кивнул.

– Что ж, покажи басурману, детинушка, где раки зимуют.

– Покажу, Федор Савельевич, не сумлевайтесь, – сказал Митяй, поудобнее перехватывая ослоп…

Лязгая толстыми цепями, опустился на противоположный край рва подъемный мост. Помахивая огромным дубьем, словно тростинкой, по мосту вразвалочку прошел Митяй. Остановился, поправил шлем, качнул головой туда-сюда, разминая шею, мощно повел плечами – и вдруг неуловимым движением описал вокруг головы свистящий круг. Кованое железо ослопа смазалось в линию, словно не трехпудовым дубьем, а легкой сабелькой махнули.

– Ну чо, ты, что ль, в поединщики рвешься? – прогудел Митяй. – Давай, коли не боязно.

Ордынский посланец оскалил желтые зубы и коротко, без замаха, даже не привстав на стременах, метнул тяжелое копье.

Белой молнией просвистела хвостатая смерть, но Митяй лениво махнул дубиной и обломки копья полетели в ров.

– Это все, что ты можешь? – хмыкнул Митяй и еле увернулся от удара кривой сабли. Черненая чешуйчатая масса оказалась неожиданно проворной. Метнув копье, сотник тут же послал коня вслед – и конь оказался немногим медленнее копья.

Но клинок разрубил лишь воздух.

Пролетев мимо пешца, всадник зашипел от досады и, рванув поводья, бросил коня в таранный удар – смять, раздавить легкодоспешного врага многопудовой массой, окованной в тяжелый доспех, а после довершить дело отработанным ударом, способным развалить человека наискось от плеча до бедра.

Митяй снова отпрыгнул в сторону и еле устоял на ногах. Над ухом вновь просвистела сабля, но на этот раз гораздо ближе. Ее кончик просек кольчугу на плече и, чиркнув по нагрудной пластине, пропорол в ней глубокую борозду. Плечо ожгло, рубаха под доспехом тут же пропиталась горячим.

– Вот ирод! – разозлился Митяй. – Почти новый бахтерец спортил.

И, не думая особо, сплеча швырнул дубье во врага на манер городошной биты.

Хрясть!!!

Деревянная рукоять ослопа долбанула по бармице, прикрывающей ухо. Всадник покачнулся – и свалился с коня. Но с детства привычное к таким падениям тело все сделало само – сотник, как кошка, приземлился на четыре точки, тряхнул головой, сковырнул со шлема помятую личину, отбросил, подхватил с земли саблю и пошел на Митяя, шипя, как разъяренный манул.

Ослоп остался валяться позади ордынца.

– Во попал! – пробурчал Митяй, отступая от врага.

Весело заржал скакун, приветствуя скорую победу хозяина. Да и хозяин ощерился в предвкушении – простое и приятное дело рубить безоружного врага. Тем более на глазах его сородичей и, конечно, всей Орды, которая единым многоглазым существом сейчас неотрывно уставилась на бой двоих сильнейших богатуров. Да только глуп урусский богатур, хоть и силен, как медведь. И – надо признать – проворен. Да только что его сила и проворство против сабли, на кожаной рукояти которой сегодня вечером появится еще один крошечный череп, выцарапанный острым жалом наконечника стрелы. Скоро, ой скоро совсем не останется места на той рукояти!..

За спиной был ров. И дальше отступать было некуда.

«Щас как барана зарежет, – мелькнуло в голове у Митяя. – Позорно эдак-то помирать. Что люди скажут? Ну, басурман!..»

И больше от обиды, нежели от ярости, Митяй вдруг прыгнул вперед, грудью сминая вражий замах, и, как бывало в ярмарочном кулачном бою, с размаху и без изысков засветил ордынскому сотнику кулаком по тому же месту, куда дубиной попал.