— Надька, это она! Нутром чую — она. Черт, сколько мы времени даром потратили! Вижу, придется мне завтра до Сергиева Посада тащиться, клянчить у Гели адрес…

— Остынь, Варька, не пори горячку. Я совсем не уверена, что Ленка — та, кого ты ищешь. Мне кажется, она не питала к тебе личной неприязни. Так, прикидывалась Гелиного одобрения ради.

— Тогда скажи, кто питал. У меня оказалось дырявое решето вместо головы. Кому я досадила до такой степени, что у человека и двадцать лет спустя не пропало желание отомстить? Кто меня так ненавидел, ты можешь сказать?

— Могу. Единственный человек в классе, который тебя ненавидел, — Геля. Другие иногда на тебя обижались или даже злились. Тактом, уж извини, ты не отличалась. Но это были обиды-однодневки. А Геля с наслаждением бросила бы тебя в чан с маслом и развела под ним медленный огонь.

— Ты преувеличиваешь, Надька. Тебя она ненавидела больше.

— Не обманывай себя, солнышко. Меня она никогда не принимала всерьез. С ее точки зрения, я — человек второго сорта, об меня не стоит и руки марать. Ты — другое дело. Тебя она считала ровней. И ненавидела от души.

— По-моему, ты не права. Наша непримиримая вражда кончилась еще в начальной школе. Все, что ты наблюдала потом, — остаточная деформация. Но Геля в любом случае не наш человек. Она с первого августа, не просыхая, гуляет на даче и о здешних драматических событиях, по нашим сведениям, не ведает ни сном ни духом. Так что Липучка — самая многообещающая кандидатка. Как бы раздобыть ее координаты, минуя Гелю?

Мне не удалось решить эту задачу. Я еще раз поговорила с Таткой и выяснила, что Веденеева в конце июля отправилась в двухнедельный круиз по Средиземному морю. Но о Белоусовой Татка ничего не знала. Как и экс-Митина, которой я позвонила следом. У Жердочкиной по-прежнему никто не брал трубку. Приставать к Манихиной после сегодняшнего рандеву я не решилась. Переложила это неблагодарное дело на Надькины плечи. Надежда, поболтав с Ольгой, в подробностях пересказала, что та обо мне думает, но почти ничего к старой информации не добавила. Только место работы Манихиной — она, оказывается, была редактором одного престижного международного женского журнала, который сравнительно недавно начал выходить на русском языке. О Белоусовой — ноль.

Положив, наконец, раскалившуюся телефонную трубку, я вернулась к друзьям. И только тут заметила, что уже полдвенадцатого, а от Марка ни слуху ни духу. При мысли, что он пытался мне дозвониться, а телефон был занят, я покрылась холодным потом. И немного успокоилась, лишь вспомнив о сотовых, которые Марк приобрел себе и Леше, чтобы предупредить мои возможные попытки удрать от последнего.

— Леша, у тебя сотовый включен?

Он отцепил от пояса футляр с телефоном, посмотрел на дисплей и кивнул.

— Включен, а что?

— Позвони Марку, узнай, где его черти носят.

Леша нажал пару кнопок, поднес трубку к уху и сообщил:

— Абонент недоступен. Видно, Марк в метро. Скоро приедет.

Приехал он в начале первого. Сразу стало ясно, что Марк пьян, — и не по бессмысленному, расфокусированному взору, и не по безуспешным попыткам самостоятельно переобуться и рубленым жестам, и не по безошибочно распознаваемому, сбивающему с ног запаху перегара, а по милой, благодушной улыбке на устах. Он был пьян, как никогда в жизни, не считая пары легендардных случаев из студенческой юности, что давно отошли в область преданий.

— Марк, что случилось?

Он долго вглядывался в мое лицо и наконец величественно, словно монарх, подающий знак об окончании аудиенции, махнул рукой. Потом прошел в гостиную, рухнул прямо в туфлях на диван и отключился.