Молин подошел и остановился рядом с постелью. Из смежной клетушки тоже доносилось невнятное бормотание, и он вдруг почувствовал, как спина покрывается холодным потом. Представился какой-то древний фильм, свечи, священник в рясе и длинное белое тело под простыней…

– Я от Петра Григорьевича, ребята собрали немного для вас… – Молин положил пакет на колени почерневшей от горя женщине. Она подняла опухшие глаза, не узнавая. Гостеприимная жизнерадостная толстушка за сутки превратилась в старуху.

– Люба… Как же Любочка… – спросила она, явно путая его с кем-то из друзей Антона.

– Невестка-то с внуком на югах… – подсказала шепотом соседка. – Не знает ишо, не звонили покамест…

Мать убитого по-прежнему всматривалась в Молина с рассеянным ожиданием, царапая ногтями перетянутый резинкой пакет. Она не могла взять в толк, каким макаром объявились Петины сослуживцы, так быстро узнали, и как ей следует поступить. Она даже пыталась вскочить, откликаясь на внутренний инстинкт хозяйки, пригласить этого неуловимо знакомого молодого человека к столу, но ноги не желали ее держать…

– Позвольте, я ей позвоню! – неожиданно предложил Молин. Ему показалось это вдруг исключительно важным – самому поговорить с вдовой, первому выпить горькую чашу ответственности, которую несли они все, вся Контора, и от которой ему никогда не избавиться.

Закончив разговор и передав трубку хозяйке, он прошел в кухню, уткнулся лбом в стекло. Старичок на пару с громадным Лешей смотрел в экран. Люба выслушала Макса с удивительной выдержкой, лишь в конце разговора ее голос пресекся, точно на шею накинули петлю. Она умоляла перезвонить, как только он вернется из командировки. Спросила, не мог бы он их встретить в аэропорту.

Внезапно Молин погрузился в бездну чужого горя и сопутствующих ему типичных российских проблем. Выяснилось, что с похоронами помочь абсолютно некому, что нет среди родных и близких ни одного мужчины с машиной, а сотрудники института с Антоном были на ножах… Молин дал слово, что свяжется с ней при первой возможности. Затем плюнул на все запреты и продиктовал оба номера. Вот теперь, кажется, все. Если у Вукича и была семья, то за семь лет Макс не удосужился поинтересоваться. Кто-то слышал краем уха, что Старший недавно развелся, а про детей и речи не шло. Поздно пить минералку, хороши подчиненные. Сколько же требуется нам похоронить друзей, чтобы начать любить оставшихся, спрашивал себя Молин, спускаясь за широкой Лешиной спиной к выходу.

– Спать поедем, – сообщил он.

У несчастного конвоира аж плечи расправились. Он не сказал ни слова, но всю дорогу демонстрировал недовольство столь вопиющими нарушениями режима безопасности.

Молин даже пожалел его. «День какой-то странный, всех жалею. К добру это или наоборот? А ведь ему предстоит еще разгон, бедному слонику Леше, за то, что я намерен учудить. По первое число влетит. Любопытно, а он пожалел бы меня?»

По пути домой Молин купил Леше сушек и халвы, переставил ему телевизор в кухню и заварил чай. Леша забрасывал сушки в рот целиком, оружие положил рядом на стол.

Капитан застелил тахту, из темноты следил, как движутся жернова Лешиной челюсти, и спрашивал себя: что бы сказал об этом парне хозяин Сократа? Как так получается, что нам отпущен примерно одинаковый срок на Земле, но он спокойно хрустит сушками, а я готов кинуться с балкона?

Он притворил дверь, в свете настольной лампы черкнул несколько строк крупными буквами. Разорвал упаковку шприца. Вытащил из брюк ремень, перетянул бицепс, удерживая пряжку зубами.

Зазвонил Лешин телефон.

– Да, так точно, порядок. Спать лег. Хорошо, ждем!

Макс нажал на поршень. Пискнул вызов домофона. Леша с грохотом отодвинул стул, стукнул костяшками пальцев в узорное стекло.