Вернувшись в Англию, граф утратил интерес к оккультным наукам, но теперь все прочитанное или открытое для себя когда-то раньше снова возникло в его сознании, и он понял, что если Цирцея действительно практикует черную магию, то ее возможности гораздо более опасны, чем в то мог бы поверить незнакомый с этими делами человек.

Проще всего было бы посмеяться над фантазиями больной девочки и решить, что мачеха терроризировала ее до такой степени, что при одной мысли о ней начинает мерещиться ее лицо в темноте.

Неприятное ощущение подсказывало графу, что за этим кроется что-то большое. Что-то такое, чего он не мог объяснить, но и не мог отбросить, как невозможное.

Добравшись до замка, он прежде всего направился к ветеринару взглянуть, как чувствует себя Пират. Как и Офелия, спаниель выглядел совершенно иначе, чем раньше, и лапа – к счастью, это был всего-навсего простой перелом – была почти вылечена, как сказала ему миссис Хендерсон. Пират сильно потолстел и был гораздо спокойнее, но, когда граф предположил, что его уже можно отвезти к Офелии, миссис Хендерсон попросила оставить собаку еще на недельку.

Граф согласился и отправился в замок, чтобы найти образ, обещанный Офелии.

Его подарила ему маркиза де Вальмон после того, как он привез из Франции ее, ее мужа и их детей, переодев их так искусно, что хотя они пережили приключения, при рассказах о которых у слушателей волосы вставали дыбом, но все равно никто по дороге и не заподозрил, что их имена включены в списки лиц, которых должны отправить на гильотину.

Граф вспомнил ужасное путешествие на маленькой рыбацкой лодке. Разыгрался такой шторм, что до самого последнего момента они не были уверены, что доберутся до берега живыми. Но в конце концов они достигли Англии, и когда два дня спустя он посетил мадам де Вальмон в Лондоне, она подарила ему этот образ, растрогав подарком.

– Этот образ, – сказала она, – хранился в нашем роду сотни лет. Считается, что в него вделан маленький кусочек покрывала святой Вероники, которая, как вы помните, вытерла лоб Христу, когда он шел на Голгофу. – Она улыбнулась ему очаровательной улыбкой и добавила: – Может быть, это и не так, но вместе с тем вера всех тех, кто молился этому маленькому образу, несколько веков стоявшему в капелле замка моего отца, эта вера действительно могла творить чудеса, и ему приписываются многие чудеса.

– Но я не могу взять у вас такую реликвию, – сказал граф.

– Это самая драгоценная вещь из всего, что у меня есть, – ответила маркиза, – если не считать моего мужа и детей. И поскольку вы подарили мне их, то я могу только просить вас принять этот подарок. Он – от чистого сердца.

Граф почувствовал, что не может отказаться, но поскольку он остался в близкой дружбе с Вальмонами, то всегда считал, что когда-нибудь вернет этот маленький образок, размером не больше миниатюры, их детям.

Теперь, когда он взял в руки золотую рамку с тонкой резьбой и всмотрелся в лицо святой Вероники, написанное каким-то большим мастером, и на маленький кусочек настоящей ткани, которую она держала в своих руках, то подумал: это поможет Офелии.

И его самого удивила уверенность, что это возможно. Он подумал, слегка усмехнувшись над собой, что Офелия не только вторглась в его жизнь, но и каким-то странным образом изменила его взгляды на многое.

Месяц назад его смутила бы сама мысль о том, что он со священным трепетом станет сражаться с силами зла. Однако именно это он делал сейчас с убежденностью, доходящей до веры, какую в себе и не подозревал.

Ему стало слегка неловко от собственных мыслей, и, завернув образ в тонкий льняной платок, он положил его в карман. Затем он посетил нового управляющего и узнал, что изменилось в поместье с уходом Аслетта.

– Боюсь, милорд, – сказал мистер Воган, – что в хозяйственных отчетах многое не сходится.