10

– Алитта!

Я тщательно расправила квадрат выкрашенной в черный цвет кожи на столе так, чтобы бисер, выложенный замысловатым узором, не скатился с линий, по которым его следовало крепко пришить. В комнате стоял запах благовоний, и я погасила светильник под чашкой, в которой медленно кипела древесная смола с далекого востока. Я двигалась с нарочитой осторожностью, давно усвоив, что торопливость – враг множества дел, порученных моим рукам.

Я вышла из мастерской в лавку. Манкол ушел, прихватив свой список поручений на утро. Внешние занавеси были все еще задернуты, и внутри было темно.

Хотя я хорошо знала все в этой лавке, меня охватило некоторое беспокойство, как и всегда, когда в доме Равинги стоял полумрак. Я видела все – или почти все – крошечные бусинки глаз, вставленные на место, чтобы придать рядам кукол видимость жизни. И все же искусные пальцы моей наставницы, казалось, вселяли в них настоящую жизнь, и они теперь смотрели на меня пристально, оценивающе. Я почти что могла поверить, что владельцы этих глаз сплетничают обо мне в мое отсутствие.

Порой мне казалось, что искусство Равинги слишком велико – то и дело из ее рук выходили куклы, так похожие на живых людей, что они казались иллюзией, воплощенной в плоти и крови.

За последние четыре сезона у вапаланцев появились новые, мрачные потребности, которые давали Равинге много работы, – вошли в моду портретные куклы недавно умерших. Эти куклы ростом в фут, даже одетые в платья из кусочков любимой одежды усопших, служили долговременными напоминаниями о друзьях и ушедших родичах Домов. Не Равинга эту моду ввела. На самом деле мне казалось, что она делает таких кукол против своей воли. Но она не отказывалась принимать заказы ни от кого: скорбящих возлюбленных, сестер, братьев.

Я очень хорошо помню первую такую куклу – это было изображение Вефолан‑джи, одного из старейшин Дома, ныне представленного при дворе в лице Гьяррибари, верховного канцлера, а заказчик, как сказали Равинге, был из расположенных далеко на востоке внутренних земель, почти что легендарных для нас.

С тех пор Равинга сделала еще дюжину таких, и я слышала, что теперь подобные им выставляют на виду в тех залах, где прежде бывали их модели. Совсем недавно таким образом чтили не только мертвых друзей, но и, как только кто‑то становился знаменитым, его Дом сразу же заказывал изображение этого человека в полном придворном одеянии. Две такие куклы даже сейчас лежали в коробочках на полке за спиной Равинги, тщательно завернутые и запечатанные, чтобы не сломаться при тряске.

А сейчас она рылась в стопке листов из высушенных и спрессованных листьев тава, на которых в цвете, с ясно подчеркнутыми особенностями внешности, изображались портреты тех живых или умерших людей, куклы которых ей заказали сделать.

Она не подняла головы, когда я подошла, только смахнула последний лист на прилавок, где светильник с низко срезанным фитилем разгонял тени на небольшом пространстве вокруг себя.

– Хабан‑джи, – почти прошептала она.

Я вздрогнула. Что‑то такое было в ее голосе, в напряженной позе ее тела, что заставило меня насторожиться.

– Кто сделал этот заказ? – Я понизила свой голос до ее шепота. – И почему?

– Кто – доверенный служащий Гьяррибари. Зачем…

Верховному канцлеру не надо было прибегать к мастерству Равинги, чтобы подольститься к своему владыке. Все знали, что она проницательная, даже расчетливая правительница, верная – не Хабан‑джи, а скорее своему долгу. Для Гьяррибари законы, права, сама жизнь империи были куда важнее, чем любой человек.

– Она не пытается льстить, – высказала я вслух свою первую мысль. – Ей незачем это делать. Она знает свои достоинства и значимость, и достоинства того, кому служит… Хабан‑джи на троне уже более тридцати сезонов бурь.