– А если и да? Госпожа, я уже говорила вам, что все это меня не касается. Моя жизнь и так уже была сломана, и не по моей вине, а из‑за тех, у кого жадные до чужого добра руки. Дома Вуроп больше не существует.

Я разозлилась. Она подталкивала меня к воспоминаниям, к которым мне возвращаться не хотелось. За прошедшие сезоны я спрятала их очень глубоко, но, потревоженные, они могли снова стать западней для моих мыслей.

Равинга собрала листки в одну пачку и сложила их в плоский конверт. Но вместо того чтобы убрать остальные рисунки в боковой ящик, она сунула их в карман, спрятанный в шве ее платья.

– Вы все же будете делать ее?

– Какую достойную причину я могу найти, чтобы отклонить такой заказ? – отрезала она. – Я и так тянула с этим, сколько могла. Я запрашивала подходящие камни, чтобы отделать корону. Внешне должно казаться, Алитта, что я приняла его так же, как и все прочие заказы. Кроме того, есть еще это…

Она полуобернулась, чтобы взять с полки у себя за спиной коробочку из тусклого черного материала. Поверхность ее выглядела странно, казалось, она, похожая на прожорливую тень, может поглощать свет, и все краски и блеск металла, и даже сияние лампы, тускнеют рядом с ней.

Равинга вытащила из скомканной массы запыленных тряпок, которыми Манкол каждое утро протирал прилавок, кусок ткани, покрытый черными разводами, словно какой‑то художник вытирал об нее кисть.

Она взяла этой тряпкой коробочку, расстелила под ней куски грязной ткани. Мы часто получаем необычно защищенные материалы, и не в первый раз моя госпожа так осторожно обращалась с упаковкой.

Равинга нажала на обе стороны плотно закрытой крышки. Оттуда просочился слабый, но омерзительный запах, похожий на вонь выгребной ямы, нагретой солнцем. Когда она приподняла большие пальцы, крышка откинулась, словно прилипнув к ним. Внутри коробочка была заляпана чем‑то красным, застывшим кое‑где вязкими сгустками. И лежала в ней не кукла, которую я почти что ожидала увидеть, а изображение какой‑то твари.

Нам, вапаланцам, возможно, и не угрожают пустынные крысы, но я видела их останки достаточно часто, чтобы понять, что они такое. Рукой, по‑прежнему обернутой тряпочкой, Равинга взяла фигурку твари и положила на прилавок.

Изображение было выполнено из какого‑то неизвестного мне материала; похожее на набитый чем‑то кусок настоящей кожи, но слишком тяжелое для этого, оно глухо стукнулось о прилавок. Оно было тщательно детализированным, совершенным – кроме размера – подобием крысы, включая даже напоминающие кровь пятна, блестящие, словно тварь убили только что.

Голова фигурки шевельнулась! В глазницах загорелись красновато‑желтые искры, и я почувствовала, что она знает и обо мне, и о Равинге. И я припомнила звук многих когтей, стучащих по камням.

Моя госпожа накрыла фигурку тряпкой, на которой та лежала, и сжала ее так, что у нее побелели костяшки пальцев.

– Так… так это,.. – еле выговорила я и выхватила из‑за пояса короткий жезл, вырезанный из огненного камня, что извергается и застывает в горных расщелинах Фноссиса. Я размахнулась и ударила крысу по голове, пока та угрожающе оскаливалась.

Равинга успела отдернуть руки, когда я нанесла свой удар. Он сбил фигурку с ног, и та свалилась на тряпки. Последовал мой второй удар. Тело твари дернулось – подобие жизни, которой, я не сомневалась, в ней никогда не было, – и она рассыпалась на мелкие крошки.

Я стояла, готовая нанести третий удар, и смотрела на разбитые останки.

– Я была права! Я была права! – сквозь зубы выдохнула я. – Это был не сон, а правда!

Злость, горячая, как камень моего жезла, охватила меня. В моей памяти вставала многократно слышанная мной история, которую рассказывали – кто‑то смягченно, иные гневно, – а я связывала ее с одним своим видением и считала реальной.