Но в ту ночь не Вапала и даже не дорога, лежавшая впереди, тревожили мои сны. Я снова стоял в странной комнате; не похожей на все, что я видел прежде. Стены поднимались вверх и терялись во тьме так высоко над головой, что я не мог во мраке различить потолок. Они сами также были далеко от поверхности, на которой находился я. Вокруг меня стояли огромные коробки и сундуки, некоторые выше меня, а то и размером почти с мою маленькую хижину на родном острове.

Я был не один. Рядом со мной стоял Мурри – так неподвижно, словно прислушивался к какому‑то слабому звуку, который сорвал бы его с места и увлек на охоту. А надо мной в темноте парили два огромных ярких серебряных шара, причем они располагались на значительном расстоянии друг от друга…

Лицо! Такое огромное, что черты его невозможно было сразу охватить взглядом. Словно какой‑то умелец превратил целый остров в огромную голову, но не сторожевого кота, а человека. Глаза двигались и моргали. Было совершенно ясно, что именно я являюсь объектом их пристального внимания. Я пытался пошевелиться: что‑то в их взгляде казалось мне смутно угрожающим. Но я не мог сдвинуться с места, словно я был какой‑то игрушкой, а не существом из плоти и крови.

Я попытался заговорить с Мурри. Но и этого я не мог. Я был сознанием и разумом, заточенным в изображении.

– Ты придешь. – Я ожидал, что голос этого огромного нависающего лица будет рокотать, словно гром, но это был не обычный голос. Приказ вспыхнул в моем сознании. – Ты придешь… – повторились те же слова еще раз, и к ним прибавилось:

– Равинга ждет…

Лицо пропало, стены, сама поверхность, на которой я стоял, тоже исчезли. Казалось, будто мой взор каким‑то образом освободился из заточения и теперь сам собой смотрел сверху вниз на то, что могло быть только городом – но таким, каким бы стал хорошо знакомый мне Мелоа, увеличившись в сотню, а то и более раз.

Он простирался дальше и дальше, подробности становились видны все четче, словно я приближался к нему. Я увидел, что в отличие от Мелоа он окружен стеной и в ней есть широкие ворота. Там стояли воины. Их боевые парики были белыми, как камень мар, а кожа еще бледнее. Те, кто въезжал или входил в город (они казались мне лишь смутными тенями), должны были останавливаться перед ними, словно чтобы убедить стражей, что здесь у них есть законные дела.

От ворот то, что было частью меня самого, двинулось в странное путешествие по извилистым улицам, задержавшись над зданием, вокруг которого было обширное пространство, где находилось множество ориксенов, и я подумал, что это, должно быть, гостиница. Мой взгляд задержался на ней всего на несколько секунд, а затем устремился вперед, по короткому боковому проходу, затем по проулкам, подальше от главных улиц, полных постоянно движущихся людских теней, пока я не добрался до тупикового дворика и остановился (или мой взгляд остановился) перед домом, не скрывающим признаков почтенного возраста – наверное, в прежние времена у него была бурная история, поскольку крыша его казалась довольно потрепанной.

Дворик был узким, в него выходили еще два строения, причем одно из них оказалось совсем разваленным, без крыши и лишь с частью внешней стены, оставшейся стоять.

Здесь не было никакого движения людей‑теней. Только сейчас я понял, что от меня хотят, чтобы я хорошо запомнил это место и потом его разыскал.

Меня вернули обратно по тому же пути, по которому я пришел, и я понял, что легко могу вспомнить все повороты, все боковые улочки, все переулки, что привели меня туда.

Я вернулся к гостинице, когда раздался громкий звук, сотрясший всю картину, бывшую у меня перед глазами, словно занавеску, сорванную ветром.

Города больше не было. Только тьма…

– Вставай! – Это я услышал уже определенно наяву.