Я пел песню, которую сам Кинрр сложил в изгнании, рассказывающую о звездах, на которые он любил смотреть, о доброте ночи, жестокости дня и одиночестве, что разъедало его сердце.

Почему на ум мне пришла именно эта из многих песен его сочинения, которыми он поделился со мной, – я не знаю. Словно она была уместна и своевременна в сумерках этого дня.

– Где ты научился этой песне? Последние ноты еще не затихли, когда Алитта оказалась стоящей надо мной. И в ее взгляде не было пренебрежительной отстраненности, с которой она обычно смотрела на меня. Она вся пылала изнутри, я почти видел, как сжимаются в напряжении ее руки, словно чтобы ударить.

– От ее создателя. Он называл себя Кинрр…

– Мертвые не поют! – прошипела она словно когти.

– Верно. Но когда он учил меня этой песне, он не был мертв. Хотя позже Великий Дух забрал его к себе.

Она подняла сжатый кулак и вцепилась зубами в костяшки пальцев. И смотрела на меня так, словно хотела проникнуть в мое сознание и вырвать оттуда воспоминания.

– Но это не… не было ни одной известной песни Кинрра на эту мелодию!

– Я знаю. – Я поспешно рассказал ей об отшельнике и месте его изгнания. О том, как он говорил о Вапале, и о том, как он умер, отдав последние силы для моего спасения.

Она слушала. Затем я увидел, как ее глаза влажно блеснули в свете лампы.

– Кинрр, – повторила она имя, когда я закончил. – Это действительно был мастер Кинрр, чью смерть ты принял… Я думала, он погиб в той ночной бойне. Значит, он спасся… – Она медленно покачала головой, – Последний из связанных клятвой, и вот каков был его конец.

Она, наверное, говорила сама с собой, осев на подушки напротив меня. Силы на миг оставили ее. И в глазах, и в голосе ее была опустошенность. Она протянула руку и коснулась кифонгг, которую я положил на циновку, коснулась так, словно это было великое сокровище.

– Верно… она принадлежала Кинрру. И Кити‑кар высоко ценил ее. Если бы кто сберег ее, она принадлежала бы ему. Много раз слышала я, как он играет. Он был из великих музыкантов, как в свое время Кинрр, хотя и говорил, что не достиг его уровня мастерства.

Теперь она крепко сжала кифонгг и положила себе на колени. Тронула пальцами струны. Зазвучал не плач, который я только что играл, а легкая мелодия, рассказывающая о том, что растет, о праздничных плясках, о радостном биении сердец. Я никогда не слышал этой песни от человека, называвшего себя Кинрр, но все же я знал, что эту музыку написал тоже он, но во времена более счастливые.

Я чуть откинулся назад, опершись спиной на Мурри, который, как обычно, растянулся позади меня и с удовольствием слушал музыку, которая согревала сердце и убеждала, что за всеми тревогами лежат счастье и красота.

Но длилось это недолго. Откуда‑то возникли резкие ноты, кристально чистые, но ничего нежного в них не было. Они шли извне. Пальцы Алитты замерли, она снова посуровела лицом, стряхнув наваждение. Равинга выпрямилась.

– Хабан‑джи следует к месту захоронения, – сказала она. – Прежнее время заканчивается, начинается новое,

Мне стало любопытно, что за таинства сейчас творятся в Вапаланском Доме Ушедших. Как долго будут помнить этого нового его обитателя? Да, каждый ребенок может перечислить всех императоров, из поколения в поколение. Даже сейчас в моей памяти всплыл этот долгий список, произносимый нараспев.