– Да, – продолжал Урайн, – ты прав, Иогала. Это страшные имена на Истинном Наречии Хуммера. Они означают Вопль Ужаса и Несущий Ужас. Я не ошибся в тебе – ты крепок. Многие люди могут обезуметь от этих слов. Если, конечно, их произношу я, а не торговец заговорами от гнилого поветрия и болотной лихорадки. Эти птицы будут нам очень полезны. Люби их, Иогала, иначе станешь прахом под их стопами.

Словно бы в подтверждение слов Урайна Астахэ нетерпеливо поскребла когтями по земле, оставив в ней глубокие неровные борозды.

– А теперь я должен покинуть Варнаг на два месяца. Ты остаешься здесь вместо меня. И запомни, Иогала: я вернусь не один. Я доверяю тебе, потому что, если ты не оправдаешь мое доверие, те, кого я приведу с собой, всегда и везде смогут разыскать тебя и убить. Но мне не хотелось бы делать этого.

К прямолинейности своего господина Иогала тоже успел привыкнуть. Немного.

– Благодарю тебя, царь, – ответил Иогала с поклоном. И, выпрямившись, стараясь говорить как можно тверже, добавил: – Меня не придется разыскивать, ибо я всегда готов явиться по твоему первому зову.

– Я знаю, – покровительственно кивнул Урайн.

Глава 5

ГЕРФЕГЕСТ

562 г., Двадцать второй день месяца Белхаоль

На пятый день пути Элиен увидел Башню Оно. Детище Эррихпы Древнего. Клык Тардера. Устрашение врагов. Башню в легкой дымке. Далекую и близкую. Еще день пути – и ворота Тардера распахнутся для него.

Эту ночь Элиен скоротал в сегролне. Сегролна была всем для усталого путника – кровом, спасением, отдохновением и радостью. И могла одарить его любыми человеческими радостями, если у того, конечно, имелись деньги. Сегролна была и трактиром, и постоялым двором, и домом терпимости одновременно.

Элиен ограничился простым ночлегом. Оружие Эллата, Леворго, диофериды и напутствия, данные ему, как‑то не вязались с плотскими радостями. Элиену было совсем не до них. А главное – тела местных шлюх казались ему недостойными воплощения Гаэт.

Гаэт… Леворго и слова не вымолвил по ее поводу… Это что, обыденное дело – любить дух, входящий в статуи?

* * *

Вместе с толпой людей, спешивших в город, Элиен проехал под высоченной аркой Ворот Эррихпы, и вскоре течение вынесло его на базарную площадь, где кипела жизнь, принимавшая формы разнузданного веселья, мены, торга, ругани, заунывного пения. Мычали коровы, кудахтали куры, на разные голоса зазывали покупателей продавцы сластей и пряжи. Все это сливалось в мерный монотонный гул летнего базарного дня.

– Постой‑ка, ласарец, ты не одолжишь мне три медных авра до завтрашнего утра? – Рядом с Элиеном обнаружился человек, выделяющийся среди всех огромным ростом и всклокоченной грязной бородой.

На нем был нагрудник стердогаста – одного из тех шакалов войны, что служат в коннице, стерегущей южную границу Ре‑Тара вдоль Ориса. За его спиной виднелась двуострая секира. Головорез без страха и упрека. Элиен не любил таких, но заочно уважал, поскольку бойцами они были, по слухам, отменными.

– Нет, – отрезал Элиен.

Ему не было жаль трех медных авров. Его плащ, изумрудный плащ, нарезанный ленточками во время поединка с Эллатом, стоил, к примеру, в пятьсот раз больше. Элиен был равнодушен к деньгам. Зато неравнодушен к хамству.

– Как же так? – не желал отступаться стердогаст. – Ты не желаешь дать мне три медных авра? А ведь я могу взять и запросто заключить тебя, мальчик, под стражу. Как тебе такое?

– Никак.

Элиен легонько хлопнул Крума по бокам. Но в толчее не удавалось двигаться быстро. Не удавалось двигаться вообще. Элиен спешился и, расталкивая толпу, начал медленно удаляться с места едва ли приятного общения, ведя Крума под уздцы.