— Я ведь за ним наблюдал. Он все озирался, все искал глазами кого-то. Они наперед знали, сколько нас должно быть здесь.

— Да что вы все об одном и том же, — вмешалась Масума-бека. — У меня сердце замирает от страха, так и кажется, что нас нагоняют их дружки.

— Не бойтесь, мама! У государя и без нас дел хватает. Если он и узнает, что этих нет в живых, жалеть о них он не станет. Кому нужны храбрецы, которые не сумели справиться с такими мирными ягнятами, как мы. Поверьте, никто не пожалеет о них. И преследовать нас больше некому!

Масума-бека шептала молитвы, просила аллаха защитить их от бед.

— Смотрите, смотрите, варан! — вдруг закричала Бадия.

И действительно, на бархане застыл огромный варан. Но лишь только Гаввас Мухаммад, безмолвно сидевший на арбе, уставился на варана, тот начал беспокойно озираться по сторонам. Через минуту снова послышался голосок Бадии:

— Глядите, глядите, песчаная змея!

Все снова высунули головы и поглядели на змею, стремительно ползущую по песку. Казалось, она плывет по воде. Заврак грозно потряс в воздухе камчой, крикнул. Но змея продолжала ползти, не обращая ни на кого внимания.

— До чего же гордая, — сказала Бадия Завраку, — даже не удостоила обернуться, чтобы поклониться господину Нишапури!

Заврак рассмеялся. Впервые за весь сегодняшний день прозвучал смех. И все с облегчением вздохнули. Заврак Нишапури был скор на язык и умел мастерски отражать любые насмешки.

— Весьма бескорыстная змея и умная к тому же. Когда змея не кланяется, по крайней мере хоть знаешь, что это настоящая змея. А как красиво ползет и как грациозна…

— Уж не околдовала ли она вас, что-то больно вы ее расхваливаете, — сказала Бадия.

— А на меня колдовство не действует. Ведь я ношу на шее амулет. Его заговорил святой гадальщик, который вот уже семьдесят лет живет в развалинах под Нишапуром. А надела на меня этот амулет родная мать. Так что никакие злые духи, никакая нечистая сила не могут даже приблизиться ко мне. Ни колдовство, ни чары, ни яды, ни даже слова на меня не действуют.

— Ой-ой-ой, — улыбнулась Бадия, — о том, что на вас не действуют слова, мы, представьте себе, догадывались, а вот про амулет ничего не слышали.

— Да, госпожа, не скрою, есть во мне излишнее ухарство, что ли. Недаром сказано: «толстая кожа защищает душу», — ответил Заврак, подмигнув Гаввасу.

Бадия дала себе слово не говорить ничего, что могло хоть как-то обидеть человека. Поэтому она не ответила Завраку.

И снова бурые песчаные барханы. Дорога вьется змеиной тропой до самого небосвода. Мертвая тишина. Путники уже плохо представляли себе, куда они едут. Порою, когда скрещивались две дороги, Харунбек глядел по сторонам, затем вытаскивал из кармана припасенный компас и клал его на ладонь. Порою он советовался с зодчим. За несколько фарсангов он угадывал колодцы и ни разу не ошибся.

С самого начала пути Гаввас Мухаммад был неразговорчив и печален, а когда арбы выехали из Андхуда и углубились в пески, он и вовсе загрустил. Ничем нельзя было его утешить, все ему было не по душе, он капризничал, как ребенок, грубил товарищам. Но об этом знали только те, кто ехал с ним в одной арбе. Вечными своими жалобами он уже давно вывел из терпения Зульфикара с Завраком. Ни зодчий, ни Бадия не догадывались об этом. Они понимали, что Гаввас тоскует о доме — ведь, чтобы повидать Бухару, он оставил свой теплый кров и пустился в долгий путь. Ему уделяли больше внимания, чем всем остальным, — он и старше Зульфикара и Заврака, да к тому же в Герате у него осталась семья. Над ним не подтрунивали, но, откровенно говоря, юноши не слишком радовались, что Гаввас едет с ними.