— Мамао чвено! Ромели хар цата шина! Мида икхавн сахели шени, моведин супфева шени… икхавн неба шени витарца цата шина, эгреца квекханаса зэда…

Выстрелы сыпались мелко, сухо, то густо, то редко, то весело-дробно. Губы зэчки лиловели на морозе. Заострившийся тонкий нос торчал из-под платка по-птичьи. «Боже, Гмерто чемо, все умирают. Все умрут. И я сейчас умру. Но пока я живу, я успею сказать Тебе Твою молитву!»

— Пури чвени арсебиса момец чвен дгес… да момитевен чвен тананадебни чвенни, витарца чвен мивутевебт танамдебта мат чвента!.. Да ну шемикхванеб чвен гансацделса… арамед михсен чвен боротисаган…

Губы лепили на морозе родные слова. Пурга выла и гудела над головой. Пурга белой метлой мела плечи и тулупы палачей, серые мышиные фуфайки вохры, нищие лохмотья зэков. Женщина сложила руки лодочкой и тихо сказала:

— Амин.

— Што шепчешь-то, у, дура! — Охранник набычился, рассердился. — Я ж сказал, ты чо, не слышь — золотишко свое мне давай!

Он двинул зэчку кулаком в плечо. Она смахнула его руку, как муху.

— Говорите мне «вы», — сказала она, и охранника передернуло, как от лимона, от ее неубитой гордости. — Мое сокровище уйдет вместе со мной.

— А-а-а, так ты так! — Обозленный охранник оскалился, как кудлатый, с обледенелой грязной шерстью, мощный в кости пес у его сапога. — Так, значицца! Ну ничо! Я ж тебя, жадюгу, расстреляю от где, — он кивнул не на край рва — на острые серые камни рядом с ними, за спиной. — Так я ж тебя прямо тут и шлепну! И всю тебя, падла, мертвую — обыщу!

Зэчка вздернула черную, будто прокопченную голову. Черные ямины ее глаз обдали охранника занебесным презреньем. Он, как приколдованный, уставился в ее глаза: ах ты епть, бормотнул, так они ж у тя не черные, а синие! Синеглазка!

— Красотка, эх, ты была, — сплюнул на снег. Подбросил и поймал рукой винтовку. — Когда-то, епть! Ежли б помоложе была — да не зима бы — я б тя тут распял! На камешках, ха-ха-а-а-а-а…

Зэчка отвернула голову. Глядела на далекое море. «Штурмовать далеко море посылает нас страна», — налетел обрывок бодрой, яркой песни и порвался, как веревка. Сухо хлопали выстрелы. Люди кричали последнее, дикое, хватались за морозный воздух крючками судорожных пальцев. Хватались за жизнь, а ее уже не было. Вместо нее выла пурга.

А, вот что. Да, так. Вместо меня станет пурга.

Меня зовут Пурга, да, Пурга, а больше не Кетеван. Где тот мальчик, которого я учила музыке в Костроме? Какой был милый мальчик. Он так меня любил.

Ветер бил людей в груди и в спины, подкашивал людям колени. Ветра было много, слишком много, а людей было мало. Пурги было завались, как богатого серебра; а люди были нищие, они кричали и плакали, они погибали. Все были сказки про Рай, про Бога; все были бредни про счастливое будущее, про мировую Коммуну. Одни люди убивали других, так все просто.

Ветер рванул с головы зэчки черный шерстяной платок, обнажил ей голову. Играл платком; унес его. Бросил на камни. Сивая латунь плотных, густых волос отсвечивала, как бок старого самовара, в бледном, призрачном свете ледовитого утра. Пурга засыпала бешеным снегом чужую седину. Пурга сама была седая старуха, только ее никто не мог расстрелять.

— Паня! Паня! — хрипло, надсадно вопила со дна рва еще живая. — Па-а-а…

Сухой хлопок. Матюги. Вопль оборвался. Мужской голос взвился над толпой казнимых:

— Сталин не знает, что вы творите, сволочи! Сталин все узнает! Ста…

Хлопок. Еще хлопок. Только успевай заряжать. На всех патронов хватит.