Он скорее застрелит девушку, чем отдаст ее в их руки. Это можно сделать сразу же, выстрелив ей в спину, так что она ничего не заметит. Но что потом? Бежать? У него не лежала к этому душа. И застрелить ее, и бежать – все это было как-то не очень по-рыцарски. И он улыбнулся: эти слова звучат так неуместно, когда заглянешь в ее пустые, безжизненные глаза.

Если надежда – главная добродетель, то, надо полагать, отчаяние – смертный грех, хотя Папа Римский и считает, что это меньшее зло, чем употребление противозачаточных средств. У Трента не было семьи, но у него была эта девушка.

Обернув ее лодыжку курткой, он засыпал ногу вулканической пемзой, вытащив цепь наружу. Лава быстро остывала. Он смел ее и добавлял новые порции свежей лавы, пока цепь не нагрелась до красного цвета. Еще раз полил цепь раскаленной лавой, затем, заслонив девушку своим телом, закрыл глаза и выстрелил из винтовки в раскаленное звено цепи. От пули осколки пемзы разлетелись, впились ему в кожу рук и ног и в лицо, зато цепь расплющилась и лопнула. Он снова набрал раскаленной лавы и вставил лезвие мачете в трещину. Наконец звено разомкнулось и он вынул его из цепи. Осталось только шесть звеньев и браслет на ноге. Он показал девушке сломанную цепь, бросил ее в раскаленный поток и улыбнулся.

– Мы еще не побеждены, мисс Ли. Смотрите. Вытащив толстый шест из носилок, он воткнул его конец в центр потока и перепрыгнул через него. Конец шеста загорелся, и он потушил его, воткнув в слой пемзы, а затем прыгнул обратно.

Присев перед ней на корточки, он снова улыбнулся и сказал:

– Это совсем нетрудно. Вам придется проделать это, мисс Ли. А иначе люди вашего деда убьют вас. Не доставляйте ему такого удовольствия.

***

Она смеялась над ним, но была невидимкой, и он не видел насмешки. Он глуп и слаб, думала она, слушая как он упрашивает ее.

– Пожалуйста, – просил он, – пожалуйста, мисс Ли…

Она от души забавлялась, насмехаясь над его слабостью и над его британским акцентом.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – передразнивала она его.

Он не слышал. В его глазах была такая тревога. "Ну, просто как собака, – подумала она. – Лабрадор на выучке". Она погладила его по голове. Молодчина, молодчина.

Он как будто бы ничего не слышал, и у нее появился соблазн ударить его по лицу, но он был нужен ей. Он мог послужить хорошим орудием. Она могла подцепить его на удочку, как рыбу, и засунуть в свой сачок. Джей наблюдала, как он умирает в сачке, как жадно глотает воздух. И она смеялась, видя, как судорожно шевелятся его жабры. Она держала сачок над самой водой, чтобы он мог видеть ее и ощущать ее запах. Она видела, как стекленеют его глаза и судорожно трепыхаются жабры. Джей думала, что, если ткнет его пальцем, на теле останется след, как у рыбы, слишком долго пролежавшей на прилавке у торговца.

– Он не совсем свежий, – сказала она жеманным тоном и подумала, как забавно, если это будут последние слова, которые она услышит. Она плюнула на него, в надежде, что он ощутит этот плевок в последние свои мгновения, ощутит ее презрение к нему, ко всем мужчинам, почувствует всю силу ее ненависти.

И тут она вдруг услышала у себя за спиной кашель свой старой няни и вспомнила, что она еще некоторое время будет нуждаться в этом человеке, и она вынула его обратно из сачка, возвратила ему образ человека.

Он коснулся ее плеча.

– У нас мало времени, – сказал он.