– Проследи за каретой, чтоб домой его довезли, – кивнул Бюрен в сторону «гостя», – а не до ближайшей канавы.

– А вы? – спросил Плаццен, зная, впрочем, ответ.

– Я – домой, муттер очень не любит, когда я вот так от нее пропадаю на целый день. И Бинна не любит. Меня ожидает встреча с двумя разъяренными жёнами. – Бюрен усмехнулся, сделал паузу. – Ну, и загляну на минутку к Лёвольде – жив ли он еще, балтийская креветка?

Плаццен тоже усмехнулся – забавному прозванию и тут же замер, словно натянутая струна. И сразу же отмер, как фигура в игре «замри, умри, воскресни».

– Привет, Август.

Мимо гвардейцев к ним просочились двое – мгновенно и бесшумно, как вода протекает по худому потолку. Один – бородатый, чужой, и один – Август. Уже отмытый, переодетый, почти весёлый, с ямами под скулами – как у того Августа, римского. Бюрен совсем позабыл про него – с утра-то…

Август нагнул голову, увенчанную русской ушастой шапкой, – почти поклонился – и тихо и внятно произнёс, глядя на Бюрена с прищуром, всего два слова:

– В долгу.

И отстранился, и отошёл в темноту – как не был.

Конь Ареска, видать, отдохнул и выспался, счастливец, пока ждал хозяина – он домчал до города стремительно, как птица, грудью рассекая ветер, навстречу налетевшей метели. «Бауту» опять залепило снегом, и Бюрен, отдавая Арескин повод лёвенвольдовской дворне, и маску отбросил на снег – более не нужна.

Дом Рене казался подводным царством – в стоячих водорослях изумрудных портьер, в призрачной белизне фарфора, в сонном брезжащем свете вечерних полумёртвых шандалов. Слуги то ли спали уже, то ли попрятались. Толстый высокий дворецкий хотел было заступить Бюрену путь – и тот отодвинул его, как вещь, и с грохотом проследовал в комнаты, волоча за собою драконий хвост мехового плаща. «Совсем как – Гасси…»

Рене сидел в постели, в лепестках подушек, в кружевных крахмальных блондах, словно в сердцевине розы. Кукольно набеленный, с подведёнными глазами – но пальцы его были восковые, почти что серые, с голубоватыми ногтями удавленника. На коленях у Рене стоял поднос с вином и фруктами – то есть он не умирал. Или же – всё-таки умирал, но, как пристало рыцарям – мужественно и красиво, под бокал бордо?

Бюрен шагнул к постели, бесцеремонно отставил поднос на пол – половина повалилась, половина пролилась – и сжал Рене в объятиях. Или на прощание, или же – просто так.

– Отпусти, болван, ты задушишь меня. – Рене обвил его шею руками, прижался порывисто и только лишь потом – оттолкнул. – И брысь с моих простыней – в таких-то сапогах! На них что, ржавчина?

– И даже кровь… Я боялся, что тебя уже отпевают, – с кривой улыбкой сознался Бюрен, послушно пересаживаясь на край постели. – А ты не только жив – ты ещё и вполне накрашен.

– С чего ты взял, Эрик, что меня отпевают? – подозрительно спросил Рене.

– Сперва твой брат является ко двору с почерневшим лицом и просит отставки, вы ссоритесь, и он пробкой вылетает в сторону своей мызы Раппин. Потом приносят записку от тебя, что ты болен и, возможно, уже не встанешь. Что должен я думать?

– Погоди, ты же был в Шлиссельбурге, откуда ты всё это знаешь?

– Не только у вице-канцлера есть шпионы, – не без гордости признал Бюрен, – мне донесли, что Густав пообещал тебе свидание на Авалоне – а это ведь остров мертвых?

– Он так шутит, – рассмеялся Рене, – видишь, я жив.